Пара остановок

Нежданно свалившийся отпуск Маргоша провела в ленивых размышлениях на тему «Как бы я провела отпуск». Главное — они в конторе мгновенно собрали вещички и бегом, пока Олежек, их начальник Олег Иванович, не передумал.

На прошлой неделе разом прорвало трубы, больше всех пострадал их отдел. Что можно, вынесли на склад, что нельзя на склад — выставили в коридор, а им, трудящимся женщинам за двадцать, за тридцать и около пятидесяти, в количестве десяти особей, было предложено — погуляйте пока. Недели полторы, нет, две, пожалуй. Ну, без содержания — это само собой. Маргоша поддалась общей панике, похватала из столов что можно, из шкафов набрала увесистую сумку своей сменной обуви. Пришла домой и высыпала из сумки на пол в прихожей всю сменную коллекцию — туфли, босоножки и одну пару сабо. Чтобы добавить эту кучу к уже имеющейся куче. Вся, не просто сезонная, а вообще вся имеющаяся у Маргоши обувь была здесь как раз и свалена.

«Вот хорошо, что у меня нет собаки, иначе…» В том, что у Маргоши нет собаки, кстати, ничего хорошего. Может быть, пес приучил бы ее к порядку? Это у Маргоши такое средство защиты — найти крайнего для оправдания своего проступка. А вот лень — это что? Проступок как следствие лени? Хотя современная психология утверждает, что в современной как раз психологии такого понятия, как лень, не существует. «Есть что-то, что мешает тебе что-то нормально сделать», — неуверенно успокоила себя Маргоша. Уметь хорошенько забить на то, что ты кому-то что-то вечно должна — это ведь тоже роскошь. Хоть что-то же может она себе позволить. Это после казарменной жизни, которую она сама себе устроила на время своего недолгого замужества. Стать лучшей. Стать первой. Вот тогда был идеальный порядок. Маргоша с тряпкой. Маргоша с веником. Маргоша с пылесосом. С руками, заляпанными тестом. Маргоша невыспавшаяся. Маргоша, с сожалением отказавшаяся от давно намеченного визита в парикмахерскую. Чтобы сияющий чистотой дом. Чтобы не как у этих. Под «этими» подразумевались придуманные ею же мифические разлучницы. Какая-то толпа женщин, которые следят за ее промахами, чтобы улучить момент и захапать ее сокровище. Сыграть победный марш и увести из уютного гнездышка (чем, несомненно, была на тот момент ее квартира) слабо упиравшегося Маргошиного мужа.

Вот это и было первое, что устроила Маргоша после развода — игнорирование всех правил, которые сама себе насочиняла! А гори оно…

Оно, кстати, в самом прямом смысле однажды и загорелось. Бросить полотенце на невыключенную конфорку и, стоя спиной к этой самой плите, озираться вокруг в поисках источника возгорания. Так, в общем, мило и трогательно. Если бы кто стоял рядом, смотрел на нее с любовью и действительно считал ее и ее поступки милыми и трогательными. Себя она на тот момент считала неудачницей, старой коровой, нелепой овцой. Ну, в общем, этими самыми животными, которые совсем ни при чем. Эти животные на самом деле милые и трогательные. Что коровок взять, пасущихся на зеленых лугах. Что овечек, по-детски так выводящих свои «бе» и «ме». И про «старую» Маргоша ляпнула просто так, слово подвернулось, попало на язык. Ей ведь даже и тридцати еще нет. При чем здесь старая? Тем более что Мадаме как раз хорошо за тридцать. Лева ушел к своей бывшей однокласснице. Следовательно, ровесница она его как минимум. И Маргошин возраст тут абсолютно ни при чем. Год назад все случилось. А недавно вдруг такое началось! Позвонил! Через целый, получается, год. Какой-то разговор осторожный — ты сейчас не занята? А Маргоша, дура, сорвалась на лепет. Заверещала, что, конечно, конечно, давай поговорим. Ну, поговорили минуты три, а потом он вдруг резко — я перезвоню. Видно, Мадама пришла. Маргоша села радом с телефоном и принялась ждать. Целый вечер ждала и полночи, на работу проспала, а наутро сама себе поверить не могла — было или не было? И так решила, что у Левы что-то в башке замкнуло — может, он вообще не с ней хотел поговорить, набрал ее номер по ошибке, а потом невежливо было прервать ее взволнованное кудахтанье. И как она пыталась прокашляться, от волнения комок в горле, голос сел. Хотя потом же прервал разговор. Довольно, кстати, по-хамски.

Ну, вообще, это все события последних полутора месяцев. Когда она уже не то что забыла, но перестала хотя бы думать о том странном звонке, раздался еще один звонок, на этот раз в дверь. Маргоша как раз сидела в прихожей на полу и пыталась разобрать свою обувь. Ну, как делают все нормальные, хорошие девочки. Она достала все из коробок, придирчиво стала осматривать, потому что так было уже и не раз, когда достаешь зимние сапоги, а там, в коробке, в специальном тряпочном мешке, какая-то рвань с присохшими ошметками грязи. С отломанными бегунками на рваных замках. И какие замки, если последний раз она эти несчастные опорки скотчем приматывала к ноге, чтобы домой доползти. Еще же хотела сразу бежать за новой зимней обувью, но на следующий день выяснилось, что пришла весна. Ладно, это может тянуться бесконечно — эти истории с сапогами, туфлями, шлепанцами. Вот в этих красных, например, она познакомилась с Левой… Каблук сломался, и она шла, припадая на ногу, а Лева подъехал и предложил подвезти. Все, забыли, забыли. Короче, Маргоша сидела среди кучи обуви и придирчиво осматривала каждую пару на предмет выброса и ремонта. Получалось, что при ближайшем рассмотрении, даже и не очень пристальном, всю эту кучу, всю эту «Джомолунгму» обувного хлама нужно отправить прямиком на мусорку. И не просто рядом поставить, а с размаху зафинтилить прямиком в центр, внутрь самого мусорного бака. Потому что такое предлагать бичикам — это себя не уважать. Ага, винтаж, если на этих вот туфлях ничего целого не осталось, кроме бантика. Хлам, Маргоша, увы, твой дом — это залежи хлама. А дальше — звонок. Она потянулась с пола, звякнула замком, открыла и шмякнулась опять на пол, подумав, что если она только встанет сейчас, то эта куча так и останется лежать, обретая новые очертания и подрастая в высоту, в ширину… И, опять же, вставать-то было лень. И снизу вверх — взгляд такой, каким на мир смотрят дети и собаки. Кошки не в счет. Потому что кошки все-таки стараются занять такую плоскость, чтобы быть с тобой не то что на равных, а свысока. Вот как раз повод пожалеть, что у нее совсем нет собаки, потому что собаки своим голосом умеют дать понять, кто там за дверью — свой или чужой. Была бы у нее собака, Маргоша бы подготовилась. Там стоял Лева. Он, конечно, по-другому представлял себе их встречу, вот это первое мгновение-впечатление. А это называется — сломать стереотипы. Хотя Маргоша и не специально их ломала. А Лева приготовил что-то свое, свою домашнюю заготовку в виде позы, позиции и выражения лица, такое, что соответствовало, мимика чтобы, даже стоять он должен был как-то все-таки по-другому. Обычно Лева стоит героически, чего-то там выпячивает, что-то втягивает. Профиль демонстрирует. Анфас. Вообще-то Лева не сказать чтобы худой. Это худым хорошо трагические постановки устраивать, а когда толстые драму показывают, смешно это.

Ну вот теперь про детей и зверей, которые смотрят на мир так, как смотрела на Леву брошенная им Маргоша.

Ну, и про башмаки эти в количестве… неизвестно в каком количестве. Как-то все тут совпало. Маргоша, ясно море, не отдавала себе отчета, почему она Леву не восприняла как человека близкого, она вот этого, конкретного мужика, который стоял в дверях, не знала! Вот в чем дело-то! Потому что тот Лева, которого Маргоша любила, любила и не могла забыть, он что бы тогда сделал? Он бы тоже устроился вместе с ней на полу, и они взялись бы дурачиться и примерять эти обувки. И устроили бы карнавал. И Лева, тот Маргошин Лева, потребовал бы каких-то смешных переодеваний. И так было бы им тогда весело. Но с этим вот, который стоял сейчас с незнакомым лицом, и Маргошин Лева — это разные люди. А в планы Маргошины на этот вот конкретный день-вечер никак не входило знакомство с новым товарищем. Тем более, был же еще и третий, ну, который тогда этим жутким голосом, с этим выражением лица, которое тоже внушало ужас, уходил из ее жизни. И чего-то перед уходом плел, обманывал, изворачивался… Это было тогда, а сейчас какой-то сумбурный разговор все-таки у них вышел. Маргоша даже попыталась себя заставить его слушать, пыталась себя заставить быть милой, любезной, гостеприимной и приветливой. Но что-то мешало, это что-то прочно засело в башке — ну да, вот он сидит, жалуется и говорит ужасные вещи про свою жизнь, про эту свою нынешнюю женщину. И это тогда, когда у нее куча дел, целая куча этих дел — вот в прихожей громоздится.

А тут позвонили. Олежек! Пардон, Олег Иванович, и велел всем быть на работе завтра прямо с утра. И чтобы Маргоша, как самая ответственная, всех своих обзвонила. Насчет самая ответственная — это Маргоше понравилось. А что? Все правда. Не считать же себя, в самом деле, коровой и овцой? Лучше вот так — ты, Маргоша… И рассказывать правдивыми словами, какая она, Маргоша… Стихами! И она принялась прямо вот сразу всех и обзванивать. А чего тянуть, если такая новость радостная.

Людям вообще больше идет работать, чем не работать. И все ее коллеги, эти хорошие все женщины — от двадцати до пятидесяти, согласились, что так даже лучше, а то отпуск какой-то совсем непонятный, даже не отпуск совсем. И все даже обрадовались, и никто не ныл. Это вообще-то очень даже неплохо — с самого раннего утра идти туда, где тебя ждут.

А что касается Левы, он еще потоптался в прихожей, но там даже и места не было для его топтаний, развернуться же негде, чтобы удачный финал. Поэтому и прощание скомкалось, все заключительные слова-реплики сказаны были наспех, ни тебе катарсиса, ни мхатовской паузы. Проводила друга до передней… Он все просил у Маргоши прощения, а она его давным-давно простила, как прощают неловкого человека в трамвае, который случайно отдавил тебе ногу. Но прощать — это одно, а жить с кем-то — это же совершенно другое. Не станешь же всех подряд вести к себе в дом, всех, кто случайно встретился на твоем пути. Пусть даже и ехали в трамвае пару остановок.

baikalpress_id:  98 731