Осень для Тани

Про мужчин, ну, которые находят себя и смысл своей новой жизни в объятиях милых, молодых, трогательных, умных, красивых, рыженьких, беленьких, черненьких, цвета «бургундия» и «клубничный блонд», все ясно.

Правда, все ясно. Про их любовь, последнюю, предпоследнюю или какую там. Все там, конечно, интересно и ново с этими девушками. И пусть все будут, наконец, счастливы. И все-таки про других хочется вспомнить. Которые бегут за поездом, вагончик тронется, вагончик тронется… А в купе уже осваивается этот мужчина с новой своей спутницей. И все у них новое. Красивое. Одежда для путешествий, чемоданы с ярлыками. Спутница развернет салфетки льняные, крахмальные, и начнется у них пиршество. Курица в фольге — вареная или жареная. Колбаски копченые, охотничьи. Огурцы, помидоры. И впереди еще столько еды, на станциях бабки начнут пирожками закармливать. Хоть с картошкой, хоть с мясом. А захочешь — с капустой, грибами. Но пирожки — это дальше, когда Уральский хребет переедешь. А здесь пока пиво. Хоть в какой таре. Вообще, что хочешь, то тебе и нальют в честь твоего праздничка. Или в ресторан иди, там тоже ждут, улыбаются. Солянку подадут в железной мисочке или рыбку запекут с морковкой. Кефиром все запьешь. А не хочешь кефира, минералка есть, хоть с газом, хоть без газа. Вообще, чего захочешь, то и пей или ешь. И так далее.

А вот эта, которая остается и бежит за твоим поездом, в своих стоптанных туфлях на плохих каблуках. Такие каблуки и не носит никто. Такие каблуки уже не для роста, для смеха, тем более набойки сейчас отвалятся. А еще и волосы висят, как патлы некрашеные. А лицо… Это лицо, которое крась, не крась. Отворачиваются все от таких женщин с такими лицами. И таксисты никогда не предложат такой женщине: «Поедем, красотка, кататься». Никакая потому что она не красотка. Ведет с собой двух мальчиков, тащит их за руки. Или двух девочек — тоже тащит. А дети упираются и оглядываются в сторону уходящего, ушедшего уже поезда, ревут, канючат — хочу к папе, хочу к папе. А где он, папа-то? Уехал твой папа с новой красивой тетей в дальние страны. Пришлет, может, гостинчик, мишку, зайку к дню рождения. Или денежку небольшую начнет слать. Чаще, впрочем, с задержками, и это понятно — новая жизнь больших расходов требует. А на старую жизнь чего тратиться? Вы уж теперь как-то так, сами. Ладно? И вот эта женщина возвращается домой, в пустую свою квартиру. Еще хорошо, когда квартира останется. А то некоторые и квартиры желают менять, с ненавистью, с остервенением. Такие мужчины правда есть. Был один, стал другой. Словно не он, этот вот конкретный гражданин, совсем недавно, буквально на днях, какие-то там три-четыре года назад, не клеил здесь эти обои в цветочек — где розы по сиреневому фону. А ты ему еще говорила, смеясь, — зачем же столько роз и сирени? А он стоял и смотрел мечтательно, и улыбка счастливая. Представлял себя в Провансе, не иначе.

Вот так, собственно, у Тани все и случилось.

Жили, жили себе, занавески выбирали на кухню, кружки, тарелки в цвет этих занавесок. Желтенькое чтоб присутствовало. Такой каприз — чтоб желтенькое. Солнце, значит. Еще что-то покупали, в цвет. Винишко потом пили под светом желтого солнца. Когда дочка уснет, они сядут на кухоньке, достанут свою желтенькую посуду и давай жизни радоваться. Чего-то режут вдвоем, салаты, жарят, варят, смеются. А когда винца выпьют, вообще хохочут и друг на друга шикают, чтоб потише, а то дочку разбудят. И дочка такая же веселая. Вообще, все тогда было весело, и не только от вина. Хорошие времена. Хотя и трудности были, и ссоры, но мирились они быстро и охотно, и опять веселились и хохотали от своего счастья. В отпуск ездили, к родственникам в гости ходили, друзей звали к себе. Работали, зарабатывали, тратили. Книжки читали, кино смотрели, музыка в их доме звучала не только из приемника. В общем, было, было все. А потом началась какая-то ерунда. Придирки. Мужчина начинает делать замечания. Зайдет на кухню и скажет: «Все у нас как-то по-дурацки. Занавески эти желтые…» Он, правда, еще говорил тогда «у нас». А Таня смотрит на него с удивлением — шутка, что ли? Нормальные ведь занавески, сам выбирал. И занавески, и посуду в цвет. Поехали тогда вдвоем, но он сам и выбирал, тащил коробки с желтыми кружками, тарелками. А он дальше вяжется, и все с критикой. Какой-то обед не такой, каким он должен быть, обед. Когда закуски, салаты всякие в мисочках, и чтоб заправка в салате на основе оливкового масла с дижонской горчицей. Суп тоже, чтоб в специальной супнице. А второе… Где отбивные? Где, в конце концов, отбивные? Таня принялась тогда смеяться. И вдруг видит — муж-то не шутит, а критикует все страстно, с чувством, с большим очень чувством. И нет бы Тане в это время спросить — а где же это ты, милый друг, нахватался своих новых знаний про интерьеры, сервировку и меню обеденного стола? Где же тебя так образцово-показательно накормили, что в момент рехнулся? С ума сошел настолько, что тебе в родных стенах, под желтыми занавесками, и макароны с тушенкой в глотку не лезут? А Таня чем-то была занята и не очень отреагировала. Как-то мимо нее эти замечания прошли, не нравятся тебе макароны по-флотски, так приготовь что-то по своему вкусу. Они ведь вдвоем занимались своим домом, у кого есть время, тот и готовит. Кто пришел раньше, увидел, что есть нечего, тот и встал к плите. Какие вопросы? Чтобы возмущаться такими пустяками, что еду тебе подали не как в телевизоре?

В общем, много там чего началось. Каким-то он дерганым стал, этот мужчина.

Дома еще ночует, но уже как будто и не присутствует. Сидит, уставившись в одну точку, и вздрагивает, если к нему кто прикоснется, слово скажет. Хоть Таня, хоть родная дочь Маша, хоть кто обратится. А раньше он приходил, и весь его жизненный интерес устремлялся к жене и к дочери. К ним все было направлено. Что они думают по тому или другому поводу. А тут приходит — и молчком, улыбку еще какую-то скривит, попытается, если дочка начинает вязаться. Папочка то, папочка это. А Таня с идиотскими вопросами насчет температуру смерить и предложением обратиться к врачу. Вдруг что-то болит, а он от нее скрывает? Если болит, то что? Скажи, что у тебя болит? А муж, этот, еще недавно понятный, такой близкий, близкий ей человек, встает, буквально вскакивает со стула, мечется по квартире. И привычки новые, странные: «Пойду прогуляюсь перед сном». Какие прогулки, если на дворе ночь, и ветер, и снег с дождем? Таня, конечно, беспокоиться начала, про работу расспрашивает, он же как раз работу сменил. Может, его нервозность связана с новыми обязанностями, к новым людям он так привыкает? А муж ей — нет, все нормально. Таня давай свекровь донимать — может, той что известно? А свекровь дурочкой прикидывается: «Не могу говорить, сантехника жду». Ага, в десять вечера к тебе сантехники со всей округи ломанулись. Таня уже вообще перестала понимать, что с ними со всеми случилось. А тут у мужа, естественно, начались командировки. И он уезжал рассеянный, а возвращался — словно в другом измерении побывал. На столе у хирурга. Таня ему про домашнюю жизнь — где была, что видела, про Машину жизнь и оценки, что денег в школу надо сдать. А Машин папа начинает вдруг кричать, что опять все деньги, деньги, что им от него только деньги и нужны.

Ну? Каково? И Таня уже не мужняя жена, она уже про себя вообще не понимает — кто она вообще? И потому еще, что его критический взгляд в ее сторону становится все пристальней и пристальней. И все ему не нравится. И все раздражает. И говорит он с ней сквозь зубы. И никого вокруг, одна она. И человек этот — чужой. И никаких гостей уже в доме, вообще никого. И если забежит какая-то давняя подружка, так ее сносит, как ударной волной, из несчастного Таниного дома. Сразу начинает подружка собирать свои сумочки-косметички, хотя, когда приходила, то объявляла с порога, что она чуть ли не на весь день пришла, а тут и десяти минут не пройдет, а подружка уж ерзает и вспоминает о забытых включенных утюгах и некормленых кошках. Короче, одиночество у Тани началось, такое одиночество! А потом и мужчина этот однажды уходит так вроде с утра на работу, а потом звонит через три дня. Когда Таня все телефоны оборвала, те, что знала. И свекровь трубку не берет, и наконец берет и говорит что-то запредельное для понимания: «Таня, ты что? Погуляет и вернется. Ну, уехал, ну, не предупредил…» И, главное, Таня же ни о каких женщинах в этот момент не думает. А человек звонит и говорит строгим голосом… Что-то говорит. Потом приходит, что-то берет из вещей, совсем немногое. Он потом лучше все новое купит. Вообще все. Зачем ему в новую жизнь тащить старые шмотки? Эти старые ботинки жуткие, эти ободранные курточки? У него все будет! Вообще все. У него там даже дочка новая будет!!!

А Таня? А что Таня? Таня, Таня, надоела уже. Особенно когда болеть начала. И все с нуля. Все начинать с нуля.

Вспоминать, какой день недели. Какое время года. Что в школе ждут на родительское собрание. Проверить уроки, купить учебники, купить тетрадки, купить ручки. Купить, купить, купить. Не забыть, не забыть, не забыть. Что-то вспомнить. И все-все-все забыть! Приготовить еду, постирать, погладить. Позвонить… кому она собиралась звонить? Вот сейчас взяла трубку? Такие, в общем, дела, которые все женщины делают на автопилоте. Жить, не вкладывая в эту жизнь никакого смысла. Уже не понимая, зачем рука в магазине тянется к прилавку, чтоб что взять? Чтоб за что расплатиться? И только потом, сквозь туман, сквозь усталость и бессонницу и тупое оцепенение, что-то начнет проясняться. Звучать. Имя дочери. Какие-то запахи, силуэты. Сколько нужно времени, чтобы она пришла в себя? Проснулась? Родилась снова? Чтоб взглянула на небо и поняла — это небо. Взглянула на облака, поняла — это облака. Листва, деревья. Голос дочери. И что-то похожее на надежду. Что-то не связанное с тем, понравишься ли ты вот этому мужчине. Или другому мужчине. И тряпки, и комплименты. Будет он ценить тебя? Вспоминать твои шутки, слова? Восхищаться? Гордиться тобой? Что ты такая, единственная, рядом с ним? Может, и такое у нее будет. Но, в конце концов, все это хоть и важно, но все потом, потом. А пока ей нужна тишина, осень, листья шуршат под ногами. Что-то понять. Чтоб путано и замысловато, но начать объясняться. Объяснить кому-то… Самой себе… Кто она — вот это понять, вот это. Это время, эту осень. Осень для Тани.

baikalpress_id:  99 629
Загрузка...