«Она держалась в лагере с мужеством и достоинством»

Краевед из Усолья-Сибирского пишет книгу про Лидию Русланову

В начале лета на иркутском телевидении прошла премьера документального фильма «Осенний сон» Лидии Руслановой», в котором в подробностях было рассказано о самом драматичном периоде жизни знаменитой певицы. В конце 1940 годов ее осудила «тройка» на десять лет лагерей по печально известной 58-й статье якобы за антисоветскую агитацию. Отбывать наказание ее направили в Иркутскую область, в Озерный лагерь под Тайшетом.

Пять вычеркнутых лет

Сценарий для фильма написал краевед из Усолья-Сибирского Леонид Мухин, которого знают как наиболее авторитетного исследователя истории Озерлага. Его книга «Озерлаг: 1937—1964», изданная в Париже в 1991 году в соавторстве с французским журналистом Аленом Бросса, стала сенсацией. Леонид Мухин собрал сотни воспоминаний бывших узников ГУЛАГа и тысячи фотографий. К нашему земляку до сих пор обращаются не только российские, но и зарубежные авторы, пишущие о сталинских лагерях. В 2014 году его пригласил телеканал «Россия» на передачу «Прямой эфир», посвященную Лидии Руслановой.

В этом году Леонид Мухин загорелся идеей написать новую книгу. Большая часть глав уже готова. Сейчас идет шлифовка текста, подготовка окончательного варианта рукописи. Рабочее название: «Лидия Русланова: пять вычеркнутых лет». На вопрос, почему он решил написать эту книгу, Леонид Мухин ответил:

— За последнее десятилетие появилось много фальсификаций о жизни Руслановой в тайшетских лагерях. Я посвятил очень много времени и сил изучению биографии певицы. Встречался с людьми, которые вместе с ней сидели в лагерях, знаю о том трагическом периоде ее жизни не понаслышке. Мне удалось установить все, что было с Руслановой начиная с 18 сентября 1948 года, когда ее арестовали на гастролях в Казани, и заканчивая 1953 годом, когда ее выпустили из Владимирской тюрьмы. Между этими двумя датами и была тайшетская ссылка, где она стала членом так называемой культбригады Озерлага, состоявшей из заключенных. Они выезжали на лагпункты и давали концерты.

В новой книге приводится много воспоминаний тех, кто по воле судьбы стал для Лидии Руслановой товарищем по несчастью. В Озерлаге по 58-й статье сидели известные писатели, музыканты, артисты, бывшие руководители крупных предприятий, военачальники, ученые, врачи, инженеры. В Советском Союзе он считался самым большим лагерем для политзаключенных, которых свозили сюда со всей страны. С разрешения автора книги «Лидия Русланова: пять вычеркнутых лет» мы приводим отрывок из воспоминаний бывшей узницы ГУЛАГа Татьяны Николаевны Барышниковой, которая была в культбригаде аккордеонисткой.

«Когда она вошла, мы обомлели…»

«Однажды глубокой зимой к нам в женский барак пришел Скрыгин и сказал, что придет еще одна артистка и что он просит встретить ее должным образом, особенно не приставать с расспросами и постараться окружить этого человека вниманием, потому что она этого стоит.

Мы были все страшно заинтригованы, но меньше всего ожидали, что через некоторое время к нам в барак в обезьяньей шубе с черно-бурыми манжетами в сапогах из тончайшего шевро, поверх которых были натянуты простые деревенские белые шерстяные чулки, в огромной пуховой белой шали войдет Лидия Андреевна Русланова.

Когда она вошла, мы обомлели, потому что Русланова — это была крупнейшая фигура в советском искусстве. Она села за стол, оперлась головой о руку и сказала: «Боже мой, как стыдно. Перед народом стыдно». К ней бросилась Лидия Александровна Баклина, которая ее хорошо знала по Москве. Они стали обниматься. Мы все держались в стороне. Постепенно Лидия Александровна Баклина всех нас познакомила с нею. Мы не задавали вопросов, там не было принято расспрашивать, за что она сидит, почему сидит. Это не полагалось, тем более расспрашивать человека, который только пришел с этапа. Мы раздели ее, напоили горячим чаем. Так постепенно выяснили, что у нее статья 58—10 (антисоветская агитация) и 11. С ней вместе был посажен один из старейших конферансье Советского Союза Алексеев, поэтому и была 11-я статья — групповая агитация.

О Лидии Андреевне Руслановой можно рассказывать очень много. Я не была с ней знакома в Москве, не являлась особой поклонницей этого жанра. Но то, что я увидела в лагере, меня сделало самой искренней и самой горячей ее поклонницей. Это была актриса с большой буквы, мастер в самом прямом значении этого слова. Удивительной красоты и тембра голос, поразительная способность к перевоплощению. Она играла каждую песню, она проживала ее на сцене. Это было понятно буквально с первых звуков ее голоса на сцене. И я, уже получившая к тому времени профессиональный опыт и навык, будучи уже знакомой с профессиональными актерами, поняла, конечно, что Русланова — это явление.

Она была удивительно добрым, поистине по-русски широким и щедрым душой человеком. Она очень быстро сошлась со всеми нами. Она не была страдающей, растерзанной, раздавленной. Нет, она держалась с мужеством и достоинством, которое в ней просто поражало. И вот она оказалась в спецлагере под конвоем, в диких условиях.

Сразу же ей были даны два баяниста, которые стали с ней готовить репертуар. Один из них был Юзик Сушко. Фамилию второго я не помню, он был «слухач», но способный человек. Когда она репетировала, мы, затаив дыхание, слушали, подслушивали и старались освободиться от своих репетиций, чтобы посмотреть на чудо создания песни. Первый ее концерт состоялся зимой 1950 года.

Концерт в лагерной столовой

Ее арестовали в Казани во время концертной поездки, поэтому у нее с собой были прекрасные концертные костюмы. И вообще она была очень хорошо одета. Когда после окончания нашего концерта она вышла на сцену, зал замер. Огромная столовая была набита так, что яблоку было негде упасть. В передних рядах сидело начальство. Надо сказать, что во время наших концертов аплодисменты были запрещены, таков был порядок. Но мы к нему привыкли, притерпелись. Мы выходили без аплодисментов и уходили без аплодисментов. Важна была возможность просто работать. А когда вышла Лидия Андреевна, то зал совсем затих.

У нее было черное платье, зашитое блестящими тетовскими так называемыми камнями, и на плечах была черно-бурая пелерина. У Руслановой помимо очень выразительного лица и прекрасного голоса была удивительная жестикуляция. Особенно мне запомнился ее жест, когда она руку, согнутую в локте, поднимала к своему лбу и таким царственным движением опускала ее книзу. Она вышла на сцену с двумя баянистами и спела первую песню. Мы, затаив дыхание, кто за кулисами, кто в оркестре (я сидела в оркестровой яме, где стояло пианино), слушали звуки ее голоса.

Пела она удивительно, с такой силой, с такой проникновенностью. Когда закончилось ее выступление, потрясенный зал молчал, но не раздалось ни единого хлопка. Мой мозг пронзила мысль: «Боже мой, как она сейчас себя чувствует!» Она, которая привыкла к шквалу аплодисментов, успеху, всенародной любви, и вдруг сейчас закончила свое выступление при мертвой тишине зала. «Как ей, наверно, страшно», — подумала я. И мне самой было страшно. И вот когда она спела вторую песню — с такой страстью, с таким отчаяньем — зал не выдержал.

Первым поднял руки Евстигнеев (Сергей Кузьмич Евстигнеев, полковник НКВД, начальник Озерлага. — Ред.) и захлопал. И за ним загремел, застонал от восторга весь зал. Аплодировали все. И заключенные, и вольные кричали «браво», кричали «бис». После этого она пела еще несколько песен, ее долго не отпускали со сцены. А мы с Лидией Александровной Баклиной сидели со слезами на глазах, обнявшись на единственном стуле у пианино. И Лидия Александровна потом, сделав руки рупором, басом кричала как бы из зала: «Валенки», «Валенки». Это была коронная вещь Руслановой, нам очень хотелось, чтобы она ее спела. И она таки спела знаменитые «Валенки» на сцене лагерной столовой.

«Танька! Иди жрать!»

Лидия Андреевна как-то скрашивала нашу жизнь, наш быт. Она обладала буквально неистощимым юмором, щедрым сердцем. И скрашивала наши будни своей повседневной заботой. Она мало репетировала, зачем ей это было нужно? Она репетировала только для баянистов, которые ей аккомпанировали. Она целыми днями находилась в нашем бараке. Вся наша зона нам тащила какие-то кусочки сала, муку, печенье. Там было много литовцев, латышей, «западников» — они все получали посылки из дому. И все несли Лидии Андреевне, и она по-братски делилась с нами. Кое-кто из нас тоже получал посылки, все это шло в «общий котел». У нас был единый стол. И я очень хорошо помню, как, возвращаясь с репетиций (а она у нас заканчивалась где-то в 10 часов вечера), после игры в оркестре я, очень уставшая, с трудом доползала до своей кровати. Все уже спали, а Лидия Андреевна, лежа на своей койке, читала. Она засыпала всегда позже всех, и я слышала ее звенящий шепот: «Танька, иди есть. Там на плите хлеб и кофе». Ну, кофе — это была какая-то бурда, эрзац, а хлеб — это были кусочки черного хлеба, поджаренные на том растительном масле, которое нам выдавали. Может, даже льняное. Вот она, чтобы сделать этот хлеб более съедобным, по каким-то особым рецептам поджаривала его, делала такие вкусные сухарики. А я, действительно уставшая, говорила: «Лидия Андреевна, голубушка, Лидочка Андреевна, ей-богу, не хочется». Через некоторое время она мне опять строго говорила: «Танька! Иди жрать! Время позднее, там все есть». Я ей говорю: «Лидочка Андреевна, не могу, устала, спать хочу». Через несколько минут я слышала, как она тяжело поднимается, кряхтя, со своей постели, надевает какую-то обувь на ноги и, шаркая ногами, подходит ко мне с миской, в которой лежат эти сухарики, и кружкой, в которой горячий напиток, и говорит: «У, черт худой, жри, тебе говорят! Мужики любить не будут, тощая какая, а ну жри сейчас же!»

И вот таким образом она частенько меня кормила по ночам, действительно сохраняла мои силы. Очень теплые отношения были у нас с ней, и я ее вспоминаю с необычайной любовью. Пожалуй, это был единственный человек за все то время, что я провела в лагере, кому я могла ткнуться в грудь, как маме, и выплакаться, и рассказать про свое горе. Такие нежные и теплые чувства она во мне вызывала».