«Не понимаю, как мы пережили это…»

Иркутянка Галина Болдакова вспоминает эпизоды своего тяжелого послевоенного детства

Я дитя Великой Отечественной войны, ровесница Великой Победы — в 2015-м нам исполнилось по 70 лет! Мало что я помню из своего нищего послевоенного детства, память заштриховала самые тяжелые, трагические моменты. Но отдельные эпизоды произошли словно вчера. Этим и хочу поделиться. Не спорю — кому-то было еще труднее; но я пишу о себе и о своей семье.

Осознанно начала ощущать себя где-то лет с четырех-пяти. Помню, с братом одни ходили далеко от дома в детский сад. По дороге было мало машин, но много лошадей с телегами и таратайками, в которых возили навоз и сено. Однажды устали и потихоньку залезли в эту таратайку. Конюх нас не видел и поехал. Тележка неожиданно перевернулась и нас накрыла с головой. Мы сильно испугались и начали кричать, люди бежали за конюхом и кричали: «Остановись, там дети!» Конюх поднял таратайку, надавал нам по шее и отпустил...

Когда умер Сталин, мне было восемь лет. Отчетливо помню — все вокруг рыдали, и я вместе со всеми, толком ничего не понимая... Мой отец, Терентий Григорьевич Сарапулов, повоевал немного, всего девять месяцев, под Сталинградом получил тяжелое ранение бедра с повреждением кости. Мама, Ксения Федоровна, работала вместе с ним на режимном объекте. Проводила папу на фронт, ждала, а когда он вернулся на костылях — вышла за него замуж. Жили по-разному, трудно: ссорились, мирились, никакой лирики, нежности, все это поглотила война.

Не помню, чтобы нас с братом целовали в щечку, обнимали, ласкали...

Мать была женщиной строгой, даже жесткой, силы и эмоции расходовались на выживание: что поесть, что носить, где достать… Еще и работали, цветущие домохозяйки с маникюром тогда были не в моде. Капусту солили бочками, всю зиму они стояли в сенях, картошку заготавливали кулями... Мясо, стряпня и конфеты — по праздникам с гостями, иногда сахар. Уж как мы его только не растягивали — и внакладку и вприкуску, держали во рту пока он не растает. Обмануть бедность помогало умение все делать руками: шить, перешивать, вязать, перевязывать и т. д. Готовое платье покупали редко, на вырост. Потом выпускали запас в талию. Долго выбирали, чтобы наряд был немарким, носким, не снимали до первых дырок, а потом в ход шли заплатки, а на заплатки — еще заплатки, особенно на нижнем белье.

Штопка чулок — отдельная поэма. Пяточку натягивали на электрическую лампочку и долгими зимними вечерами проводили время за этим полезным занятием. Новое пальто из драпа носили 5—7 лет. Затем все распарывали и снова сшивали, но уже изношенные и потертые места пальто пропадали, прятались под подклад, левая сторона становилась правой, получалось «новое» пальто, которое тоже носили годами. Потом смотрели, нельзя ли из этого скроить курточку. Когда шли в кино, то у дверей кинотеатра меняли «рабочую» обувь на «праздничную», на каблуках. Жили на бывшем конном дворе. Вода — на водокачке, туалет на весь двор (20 семей), помойка в центре двора…

Криминальный Иркутск

После войны в Иркутске процветал бандитизм, не уступавший Одессе-маме. В наш район входили улицы с 1-й по 8-ю Советские, с 1-й по 4-ю верх держали карманники, т. е. щипачи, а с 4-й по 8-ю власть находилась у медвежатников.

Драки, перестрелки, поножовщина — обычное дело в тогдашней повседневной жизни. Как-то раз пошла я за водой на водокачку с двумя ведрами на коромысле. Выхожу на улицу, смотрю — бандюганы стоят двумя группами, готовятся к драке. Хотела успеть проскочить, но не судьба... Коромысло полетело «драться» в одну сторону, ведра — в другую, а мамина помощница в 15 лет в третью сторону. Тогда у представителей криминального мира была своя щегольская мода: костюм белый, брюки-клеш, белое кашне, штиблеты (корочки) белые «со скрыпом», кепи белое. Результат побоища оказался довольно грустным: у забора остался сидеть молодой человек с красным пятном на белом костюме в области груди, я же пришла домой с изломанным коромыслом, которым мама меня «отвозила» по спине, ведра же вообще не годились для дальнейшей эксплуатации...

Семейный генерал

Жили мы в комнате и кухне с русской печкой. Чтобы запастись мясом, мама отгородила в комнате угол, купила молочного поросенка. Жить рядом с поросенком было не очень уютно, но всю зиму с удовольствием ели мясо — это, пожалуй, была самая сытая зима. Потом появились талоны на питание, и больше мы поросенка не покупали.

Мамина зарплата и пенсия отца были мизерными. Выручали находчивость и умение матери, она могла все — строгать, пилить, рубить дрова, подшивать валенки, ставить на пятки и папе кожаные союзки и т. д. Это был наш семейный генерал в юбке. Доставалось нам от нее, никому не давала простаивать или засидеться без дела. Много не говорила: даст подзатыльник — и сразу всем все понятно. Все в семье держалось на ней, как, впрочем, во многих семьях, где были мужья-инвалиды. Женщины войны — это особая каста в плане надежности: физически выносливые, суровые, жесткие, об украшениях, драгоценностях и светской женственности говорить не приходилось. Где моя мама могла приобрести навыки женственности, если она вынуждена была вскапывать вручную штыковой лопатой 6 соток с семи утра до пяти вечера! А осенью на себе перетаскивала по 15—20 мешков с картошкой в подполье.

Никто специально не уделял нам с братом внимания по части воспитания — личный пример лучше всякого учителя. Часто в семье слышали: учитесь, получайте образование, добивайтесь всего своим трудом, надейтесь на себя, и т. д.

Фронтовики: жизнь на грани срыва

Отец начал рассказывать о войне, когда мой сын Виктор уже стал подростком. Дед рассказывал внуку, да и мне, как под Сталинградом они уходили в бой по 250—300 человек, а осталось их всего 15 бойцов. Попали в окружение, всю ночь (зимой!) истекали кровью в шалаше, пока наши не отбили их у немцев. Когда отца привезли в госпиталь в Казань и положили на хирургический стол, то врач пинцетом отломил ему отмороженные пальцы на раненой ноге. Матрац и солдатскую одежду пришлось выбросить — все было пропитано кровью и гноем, брюки разрезали, когда снимали их с раненой ноги. С большим трудом врачи сохранили ногу.

Ему было всего 30 лет, надо было как-то дальше жить... Через какие страдания пришлось пройти в госпиталях — 1 год 9 месяцев, пока не прибыл в Иркутск. Как им, молодым, трудно было смириться с беспомощностью, когда юные медсестры видели их обнаженными, подавали утку и т. д. Стыдно, неудобно и больно — в то время как хотелось, наоборот, ухаживать за этими девушками, дарить цветы... Через 5 лет дали ему 2-ю группу инвалидности, можно было заказать протезные ботинки (одна нога короче другой на 7 сантиметров), устроиться сторожем — инвалидов неохотно брали на работу.

В первые послевоенные годы никто не уделял фронтовикам внимания, они выживали как могли. Помню, недалеко от нашего дома была барахолка. Мы ребятишками бегали туда часто, видели, как многие инвалиды войны стояли около многочисленных пивных на костылях, с пустыми рукавами, заправленными за военную портупею, с деревяшками вместо ноги, безногие ездили на квадратной тележке на подшипниках, инвалидных колясок не видела. Пили пиво, водку, пели, материли фашистов, играли на гармошке, дрались, плакали... Ходячие приносили пиво безногим, которые находились не за столом, а около стола, на полу. Многие, без семьи, собирали милостыню, буквально нищенствовали.

Были случаи самоубийства среди фронтовиков-инвалидов. Помню, на детской коляске мать возила молодого парня без рук, без ног, которого на барахолке называли самоваром. Так вот у него на шее висела банка, куда бросали деньги, а мать в это время продавала воду из алюминиевой кружки.

Провоевав 4—5 лет, солдаты вернулись домой героями, но не смогли вернуться в мирную жизнь. Помню, отец не мог спать трезвым, соскакивал ночью и кричал: «Петька, заряжай, пи..., пи...., пи..., Васька, стреляй, пи..., пи..., пи...» Где же вы слышали, чтобы на войне кричали: «Петька, заряди пушку, пожалуйста» и т. д.! В нашей семье, да и вообще во всем нашем околотке, табуированная, ненормативная лексика считалась абсолютной нормой, вещи назывались своими именами. Все жили на нервах, на грани срыва, памятью войны, стресс снимали «родной речью» и фронтовыми 100 граммами. Никто тогда не знал и не понимал, что такое посттравматический синдром войны, и мы с мамой в том числе. Не понимали, что в первые годы после Победы, когда душевные и физические раны еще кровоточили, для фронтовиков возможность напиться — это было спасение, чтобы не сойти с ума...

Приходил к нам фронтовик без ноги, друг отца. Мужчина обижался, недоумевал, почему каждый год он на костылях должен идти на медкомиссию, сидеть часами в очереди и подтверждать свою инвалидность, доказывая, что его ампутированная нога не выросла. А ведь от этого зависела пенсия фронтовиков.

Пили водку, пели фронтовые песни — «Броня крепка, и танки наши быстры», «Три танкиста», а ночью отец стоял по стойке «смирно» у портрета Сталина и пел: «Вставай, страна огромная, вставай, на смертный бой!..» Мама с ним ругалась: нам с братом утром в школу, ей надо было тоже выспаться, на работу к восьми утра в противочумный институт, готовить в стеклянных ампулах сыворотку против чумы, холеры и т. д., — насколько ответственная эта работа и опасная, думаю, объяснять никому не надо.

Почему-то не очень поощрялось ношение орденов, много лет 9 Мая не праздновали в государстве. Фронтовики и труженики тыла отмечали Победу каждый у себя дома, тихо и незаметно… И ведь тогда казалось все происходившее нормой.

Вкус мурцовки 

Когда в семь лет я пошла учиться в первый класс, мама сшила телогрейку с собачьим воротником.

Школа была деревянная, двухэтажная. В классах и учительской топились печки, но все равно зимой было холодно.

Первую мою учительницу звали Бронислава Яковлевна, она с первых дней поняла, что отличницей я не буду, да и поведение оказалось далеко не образцовым. Ох как она оказалась права! Школьные рамки, расписание по часам, обязательные предметы дико ущемляли свободу дитяти улицы, дочери полей и огородов. В школу я ходила, чтобы смотреть на Брониславу Яковлевну — как на артистку из американского кино: прическа, гардероб, туфельки... Будут ли у меня когда-нибудь такие туфельки?.. И вот эта обожаемая мною учительница натерпелась от меня на уроках чистописания.

Хорошо помню вкус мурцовки. Сейчас это слово уже стало архаизмом и редко у кого сохранилось в лексиконе. Данное блюдо состояло из воды, хлеба, лука, соли и растительного масла. Все это тщательно перемешивалось и... приятного вам аппетита! Был еще комковой сахар, от которого маленькие куски откалывали щипцами. В школу мне давали из дома усиленный паек — бутерброд «помазать, посыпать». От буханки хлеба отрезали ломоть, намазывали маргарином и сверху посыпали сахаром. Затем этот ломоть хлеба разрезали на 2 части, которые складывались друг на друга. До перемены сохранять этот бутерброд было рискованно. Если, выскочив по звонку на перемену, не успеешь крикнуть: «Сорок один, ем один!», то одноклассники уже кричат: «Сорок восемь, половину просим!» Это означало, что каждый должен и может подойти и откусить свою порцию от моего бутерброда. Контрольный урок чистописания был последним перед переменой; поэтому, когда я одной рукой работала в тетради, а второй лезла под парту, чтобы достать и откусить бутерброд, ненавистный мне маргарин каждый раз волшебным образом оказывался на тетрадном листе. И после проверки роно Бронислава Яковлевна набрасывалась на меня как тигрица... За этот бутерброд я, имея теперь уже 40 лет педстажа, мысленно прошу у нее прощения...

Публичная порка в учительской

Далее я перешла в школу-восьмилетку № 14, где прибавилось гуманитарных наук, которые я очень любила, чего не скажешь о математике. Этот предмет в школе вела учительница из Белоруссии, у которой произношение сочеталось с сильным акцентом. Она меня хотела в седьмом классе оставить на второй год из-за теоремы Пифагора. Это теперь я знаю, что «Пифагоровы штаны во все стороны равны», а тогда не имела представления. Но я все-таки взяла себя за шкирку, втянула себя в эту математику и выучила с муками все, что она от меня требовала: не оставаться же, в самом деле, на второй год. Учительница была удивлена, не ожидала от меня такой прыти и даже похвалила: «Ну вот, Скарнулова (моя девичья фамилия — Сарапулова), можешь, когда захочешь!»

Помню, как мама отбила охоту у учителей вызывать ее в школу… Однажды я нахватала двоек, нагрубила и т. д., и маму пригласили в школу. Тогда еще учителя не знали, что в нашей семье преобладают физические методы воспитания. Плюс ко всему, некоторые учителя любят родителям преподнести факты в развернутом варианте, понагнетать и т. д. Когда моей маме описали мои достижения на образовательном поприще, она схватила меня в учительской, зажала голову между ногами, сняла тапочек с толстой подошвой и начала меня лупцевать, кричать, обзывать так, что учителя подскочили спасать меня: «Мамаша, мамаша, что вы делаете?! Вы же изуродуете ребенка, свернете своей дочери голову!» Тут мама вспомнила, что она находится в педагогическом коллективе, отпустила меня, и больше ее в школу не вызывали, чему я была очень рада!

В 26-й школе очень любила учительницу по истории — модную, красивую, добрую, а значит и ее предмет. Это всегда психологически взаимосвязано.

...И вот, однажды, сама того не желая, я ее огорчила на открытом уроке по истории древнего мира. На уроке сидела комиссия, а мы двое сидели на первой парте. Она нам сделала замечание, но не устно, а мимикой дала знать, чтобы не шумели. Но у нее получилась такая смешная маленькая мордочка, как у болонки, что нас с подружкой до конца этого урока разбирал неудержимый смех и фактически мы сорвали открытый урок. Словом, не только мы натерпелись от некоторых учителей, но и учителям стоило немалых нервов дотянуть нас, «чумачечих» детей войны, до 11-го класса.

Частенько ловлю себя на мысли, что хотелось бы кому-то из бывших учителей (урокодателей не беру во внимание) сказать добрые слова благодарности, но увы — уж многих нет...

В школе № 26 класс у нас был дружный, хороший класс, мы до сих пор встречаемся, общаемся — те, кто еще жив остался... Помнится, как я в девятом классе была дежурной, надо было, чтобы все вышли из класса — проветрить и т. д.

Был у нас один новенький, начал он от меня бегать по классу, потом заскочил на окно. Я разозлилась, разодралась с ним и так его турнула, что он вылетел в школьный двор вместе с окном.

По причине уличных замашек — драк, ругани — хромало мое поведение, меня часто вызывали на воспитательную беседу к директору школы № 26. Ни его имени, ни лица я не помню, поскольку всегда стояла перед ним в позе «глазки в пол, реснички вниз». Он был фронтовик, высокого роста, носил галифе и офицерские до блеска начищенные хромовые сапоги, которые и отпечатались в памяти у меня на всю жизнь. Он всегда на меня смотрел выразительно и долго, не обижал, но каждый раз говорил: «Смотри, Сакрапулова (а моя-то фамилия — Сарапулова!), еще одна твоя выходка, и я тебя исключу из школы».

Но... судьба распорядилась иначе, пока он собирался исключить меня из школы, я смогла-таки получить аттестат зрелости. В этой школе с благодарностью вспоминаю Рязанову А.Р.

Про беженцев

Какую роль сыграл Иркутск в годы войны для беженцев, знают совсем немногие...

Как мне рассказывали старшие, очень много прибывало беженцев с оккупированных территорий к зиме 1941—1942 гг.

Из всех беженцев ленинградцы представляли собой самое жуткое зрелище: голодный блеск в глазах, дистрофи­ческая худоба, испуганные, затрав­ленные... На все вопросы отвечали, резко, отрывисто, разд­ражались, плакали, не готовы были снова все вспомнить, все пережить...

Беженцев принимали добровольно и абсолютно бескорыстно. По радио (у нас дома висела такая черная круглая тарелка из твердой бумаги, с динамиком в центре) сообщалось время прибытия поезда с беженцами на ж/д вокзал. Там иркутяне собирались и, встретив поезд, разбирали по домам тех, кому можно выделить угол на год, два, три в своей квартире, доме, дать постель, накормить, обстирать и т. д. Внутри комната разделялась занавесками, и бывало, что на 20 квадратах жили четыре семьи — как раз по четырем углам... Они ехали несколько суток в вагонах, где не было даже посадочных мест. Скученность, голод, холод, бомбежки, страх, люди завшивевшие, изможденные! Война не отпускала беженцев, редко кто доживал до старости, но всегда они с благодарностью вспоминали сибиряков, приютивших их в тяжелые моменты жизни. Какое счастье, что Сибирь никогда не видела оккупации, не жила под захватчиками, не слышала бомбежек…

Семейные праздники и народные инструменты

Справедливости ради надо сказать, что не всегда мы жили только бедно и только грустно. Бывало и очень весело, особенно в семейные праздники. Родня большая, гостей много приходило. На столе всегда были рыба, квашеная капуста, винегрет, водка и бражка.

Когда «официальная» часть заканчивалась, в бой вступал семейный ударный, шумовой оркестр. Музыку вели мамины родные сестры: тетя Маруся играла железными ложками по дну алюминиевой кастрюли, тетя Дуся колотила клюкой по перевернутому ведру, тетя Валя вилками выбивала музыку из стиральной доски, а моя мама разбавляла весь этот ансамбль частушками пикантного содержания и плясками. Когда репертуар оркестра заканчивался, в ход шли пластинки с патефоном и объявлялись «бальные танцы».

Поскольку кавалеры к этому времени уже спали на телогрейках под кроватью, то дамы приглашали друг друга...

Вопросы полового воспитания

Простые русские женщины-труженицы не умели произносить с трибуны возвышенные речи о патриотизме, нравственности и т. д. У них все это сидело глубоко внутри: до свадьбы ни-ни, стыдно! Предмет гордости — выйти замуж честной девушкой и с одним прожить всю жизнь. Никто специально сексуальным воспитанием с молодым поколением не занимался. Учителя-то боялись подступиться к этой теме, а что уж говорить о простых людях.

С улыбкой вспоминаю тетю Лелю, живую достопримечательность нашего двора. Безграмотная, живописная, экстравагантная в одежде и косметике — несмотря на то, что приехала из глухой деревни в 14 лет наниматься в город в няньки. Ее устная речь напоминала монологи инопланетян, и надо было включать догадку, чтобы понять, чего хочет тетя Леля.

В магазине тетя Леля могла попросить бутылку «шефира», рассказать, что у Матрены сына «конфисковали» из армии, Ангара у нее была «онкологически чистым» местом; она могла красочно пояснить, что мешает хреновому танцору, что «коньдяк» лучше самогонки, что на шею купила новое «ожеренье» в «наирмаге», и многое-многое другое... Перлы придуманной новой лексики сыпались из тети Лели, как из порванного мешка, когда тетя Леля после «коньдяка» развлекала благородную публику семечками с матерными частушками и импровизированными танцами.

Но именно тетя Леля решила побеседовать со мной и восполнить мои пробелы по сексуальным вопросам.

Когда мы шли из общественной городской бани, по дороге тетя Леля говорит:

— Галька, ты уже в десятом классе — девка в самом соку, понимаешь, да?

— ???

— Ну че смотришь? Будут просить — не давай...

— А что просить-то? Что не давать?

Пауза.

— Ладно, вырастешь — поймешь. А парни начнут приставать — говори так: «Женишься — хоть ложкой хлебай!»

Вот так просто, по-человечески, проводилось сексуальное воспитание среди подростков.

Интересно отметить, что тетю Лелю все вокруг считали слегка чокнутой, придурочной. Из жалости никто ей не отказывал в тарелке супа, она подкармливалась на чужих хлебах. А потом вдруг выяснилось, что тетя Леля накопила денег себе на частный дом и благополучно съехала с нашего двора! Изумление кулинарных «спонсоров» во дворе было понятным... Молодец Лелька, бедная, несчастная... всех нас объегорила и теперь живет в свое удовольствие. Ну да Бог ей судья — все выживали как могли.

***

В 1964 году я поступила кандидатом в Иркутский институт иностранных языков, где большое сердечное и человеческое участие приняла в моей судьбе и становлении Александра Иннокентьевна Литвинцева, которая поверила в меня, подготовила меня с нуля к первой сессии по французскому языку, и после успешной сдачи экзаменов меня зачислили в студенты. Сколько живу, столько говорю ей спасибо, моей первой, горячо любимой учительнице по французскому языку. В инязе я развернулась с размахом: училась с жадностью, выступала с докладами на межвузовских конференциях, получала грамоты и призовые места и т. д. Очень нравилось мне заниматься на ФОПе, отделении актерского мастерства и художественного слова. С удовольствием изучала иностранные языки и, окончив в 1969 г. институт, продолжаю заниматься до сих пор самостоятельно. После института иностранных языков я работала зимой в ИПИ, а летом была гидом-переводчиком в «Интуристе» в Иркутске.

Однажды у меня дома собрался девичник с приятельницами: дамочки интеллектуально продвинутые, с иностранными языками. Пригубили коньячку, ну и пошел разговор за жизнь... После моего рассказа о себе любимой одна из присутствовавших спросила: «Как же ты выцарапалась-то?» Да вот выцарапалась, не сломалась, не упала в колодец, выпрямилась, разогнулась. Неважно, кем ты был, важно — кем ты стал. Вырастила сына без отца, сейчас у него хорошая семья, две дочки. Впрочем, это уже совсем другая история….

1960 год. Наш двор. Верхний ряд: справа — Ксения Федоровна Сарапулова; второй ряд: третья справа — тетя Леля; нижний ряд: первая справа — Галя Сарапулова, мне 14 лет
1960 год. Наш двор. Верхний ряд: справа — Ксения Федоровна Сарапулова; второй ряд: третья справа — тетя Леля; нижний ряд: первая справа — Галя Сарапулова, мне 14 лет
1962 год. Когда были сломаны ведра и коромысло в уличной драке, приходилось ходить на водокачку с одним ведром
1962 год. Когда были сломаны ведра и коромысло в уличной драке, приходилось ходить на водокачку с одним ведром
Галина Болдакова
Галина Болдакова
Октябрь 1987 года. Терентий Григорьевич Сарапулов с женой Ксенией Федоровной и внуком Виктором, которому он заменил отца с трех лет
Октябрь 1987 года. Терентий Григорьевич Сарапулов с женой Ксенией Федоровной и внуком Виктором, которому он заменил отца с трех лет
Загрузка...