Маркиза ангелов

Он женился почти сразу после развода. Да, Оля развелась с мужем, и этот муж, Оля быстро научилась говорить — бывший, обрел свое новое счастье.

И совсем не с той девушкой он это счастье обрел, что приходила к Оле, с другой, моложе и лучше, кажется. А та девушка, эксцентричная и нелепо одетая, слишком нелепо, чтобы ее эксцентричность вызывала веселое удивление, была отправлена в отставку. Собственно, как и сама Оля. А тогда девушка плакала, жаловалась на судьбу и просила у Оли совета. «Все ясно, дура», — подумала Оля без злобы. Девушку она слушала, поила попеременно то чаем, то кофе, то компотом. Еще немного, они бы и до водки дошли в своих сестринских объятиях. Еще немного, и эта бедная девушка осталась бы обедать, ужинать и, возможно, завтракать. Видно было, что у девушки прорва свободного времени. Оля с такими особами никогда не сталкивалась: может, судьба не сводила, а может, инстинкт самосохранения срабатывал. Девушка с порога громко и гордо представилась: «Я — любовница вашего мужа!» И тут же перешла на «ты». Такая свойская, нелепая, какая-то очень искренняя и трогательная. Как танк. Прошла прямо в обуви, в стоптанных замшевых сапогах когда-то ярко-красного цвета. Ее лицо сверкало и переливалось, как у цирковой гимнастки, цирковые артистки именно так красятся на представления — чтобы видно было с самых дальних рядов: вот это глазки, а это щечки, а это — с коричневым ободком красным перламутром намазано — рот. И курит, и курит, и машет своими сигаретками во все стороны, и пепел падает ей на клетчатую юбку, на желтый, с синими полосами, свитер.

Всего там слишком, в глазах рябит. Но почему-то Оля сразу поверила, что эта необыкновенная девица и вправду имеет свое жалкое право гордо именоваться любовницей. Вообще-то словечко из другого века. Ну, какие сейчас любовницы? Любовница — это Мулен Руж, корсеты, пуховки, бархатные портьеры и подвязки с бантиками. Вышитые драконы на синих атласных халатах и прочая ерунда со сценами и истериками. Хотя, возможно, эта деваха по части истерик как раз спец. Как вас зовут? Анжелика?! Ну да, конечно, только Анжелика! Анжелика — маркиза ангелов. Интересно, о чем думали ее родители, насмотревшись фильмов с Мишель Мерсье? Впрочем, сейчас, кажется, себя можно «переназвать», придумываешь имечко — и чеши, меняй паспорт. Анжелика свет-Ивановна. Ладно, ей-то, Оле, какое дело? «Еще кофе? Или чаю?»

Вот, собственно, после визита этой маркизы Оля и развелась с мужем. И не потому, что ревность заела, обида и другие чувства у нее появились, или оттенки этих чувств, чтобы рыдать и кричать на весь дом: предатель, подлец и подонок.

Дело как раз в том, что мужа своего Оля давным-давно разлюбила. Когда поняла, что это он ее не любит. Ты меня совсем не любишь, не полюбишь никогда. Они с дочкой тогда страшно болели, с гриппозной температурой, слабость до обморока, и некому было сходить в аптеку, некому элементарного клюквенного морса сварить и купить апельсинового сока. Кажется, именно апельсинового сока ее дочка тогда и просила. Оля, кое-как одевшись, в буквальном смысле цепляясь за стены, дошла все-таки и до магазина, и до аптеки, практически тогда рухнула в прихожей. А нужно было все равно вставать, варить куриный бульон. Потому что больше некому! Это, в общем, грустно — у тебя муж, у твоей дочери отец, а они обе валяются одни-одинешеньки в большом и пустом, как оказалось, городе. «Вечно ты придумаешь… И так все некстати…» Это взрослый мужик! Муж и отец отчебучил, когда увидел их — с опухшими красными лицами, и через минуту: «Почему в этом доме никогда нет чистой рубахи?» А в «этом» доме, кстати, все рубахи как раз всегда были чистыми, и сейчас они лежали большой грудой в кресле, Оля как раз собиралась гладить, когда почувствовала неожиданную, вмиг свалившую ее слабость. И лекарств для нее не оказалось, не станешь забирать у ребенка сироп от кашля и детский аспирин. А муж как раз поменял работу, и там требовалось каждый день потрясать воображение сотрудниц своим внешним видом. И каждое утро он собирался теперь на работу, как на прием в посольство. Дошло уже до того, что он и продукты себе стал покупать отдельно, завел даже свою полочку в холодильнике. Не говоря о том, что и одежду, и обувь сменил — купил себе все-все новое. Как раз деньги и ушли, отложенные на ремонт. «Сама понимаешь, — пытался он что-то объяснить. — Перед тяжелым трудовым днем, перед работой никто не ест вчерашние макароны с котлетами. Разогретая пища — это отрава». Ля-ля-ля. Вот тогда Оля поняла, что у их брака — ни одного шанса. Но они жили вместе еще лет десять. 

А сейчас дочке двадцать, студентка. Папа платит за учебу, и Оле не в чем его упрекнуть. Да, они разошлись, но дочка, во всяком случае, не страдает. А как Оля хотела бы?

Чтобы Аня бросила институт от переживаний? Похудела, осунулась? Или, наоборот, набрала бы сто килограммов? Заперлась в своей комнате, перестала бы мыться, связалась бы с дурной компанией? Нет, на лице у дочери мелькнуло, конечно, что-то вроде беглого удивления, не больше, — когда Оля, запинаясь и тщательно подбирая слова, начала мямлить: «Мы с папой…» И тэ дэ и тэ пэ. Дочка промолчала. А чего ждала Оля? Рыданий, сочувствия, бросания к телефону: «Папа, папочка, не уходи!» Оля ждала хоть какой-то реакции, которую смогла бы расшифровать. Но тут уж фигушки, она ничего не смыслит в этой современной азбуке жестов. Как-то же они реагируют? Аня и ее сверстники? Как-то же они друг друга понимают? Какие-то слова говорят друг другу кроме самых простых — привет, пока. Что у них считается стрессовой ситуацией? Что-то связанное с парнями и тряпками? Про парней своей дочери Оля ничего не знала. Кто-то звонил, с кем-то ее дочь разговаривала по телефону, хихикала или выразительно молчала. А тряпки… Этих тряпок скоро стало немерено. И если папа раньше жмотился и впадал в гнев от жалкой просьбы насчет новых колготок, то сейчас Аня научилась виртуозно выманивать у него любую сумму. Одета она теперь так, как и должна, по ее мнению, одеваться двадцатилетняя студентка. Пять пар сапог, пять туфель, сумок и прочее, прочее. Ценник прилагается. Только вопрос: Аня, зачем тебе такая яркая красная помада?

И эти духи, тяжелый запах, такие духи для теток сорокалетних. Аня смотрит на мать с жалостью. Оля видит, что ее дочери не хочется даже огрызаться. Оля ясно слышит то, о чем сейчас думает ее дочь: «Много ты понимаешь, еще расскажи про духи своей молодости. Чем вы там все душились? «Может быть»? Не может, мама!» О да, Оля разбирала вещи в шкафу и обнаружила в углу пустой флакон. Даже расплакалась от умиления: «Посмотри, Аня, какие чудесные духи были в моей юности, аромат какой стойкий!» Все совала дочери: «Ну посмотри, попробуй, подыши!» — «Какой ужас, — Аня понюхала пробку. — Ка-кие-то старушечьи!» Оля расстроилась. А чего бы она хотела? Чтобы они с Аней сели — мама с дочкой, обнялись и Оля завела бы балладу, как однажды, вот таким же ранним осенним утром, они встретились с папой… «С кем, с кем?» — «С папой, не перебивай». И все у них началось. И Аня могла бы ее перебить: «И все закончилось». Чем? Вот именно что ничем. Вечно недовольный мужчина и вечно суетливая женщина. И вечно она оправдывается, что-то старается объяснить. Даже в том, что в доме нет сыра. «Потому что к Ане приходили подруги, и я сделала им бутерброды». Сцена была отвратительная. Мужчина кричал, что он не для того зарабатывает деньги, чтобы кормить-прикармливать всяких… чтобы какие-то… какие-то… ели тут сыр за полторы тысячи рублей? «Какие полторы тысячи?» — удивилась Оля. «А ты что, думала, я тут буду жрать вашу пластмассу за сто пятьдесят? Как же, голландский сыр по акции!» Ну да, Оля старалась покупать продукты подешевле, экономила, как всякая считающая себя разумной женщина. А этот человек приносил свертки, складывал на «свою» полку в холодильнике и следил, чтобы никто из домочадцев не подъедал оттуда.

Ну, а потом и явление Анжелики — с ее раскрашенным, как у цирковой артистки, личиком, клетчатой юбкой, желтым в полоску свитером и кучей украшений — браслеты, колечки, сережки.

Сережки, кстати, были очень красивыми — желтовато-розовые кораллы. Анжелика заметила Олин взгляд и с готовностью пояснила: «Вот он мне как раз в прошлом году подарил, из отпуска привез». Оля кивнула. Она узнала эти камни — в прошлом году из отпуска он привез дочке колечко. Дочке — колечко, а этой барышне — серьги. И все правильно. Вот так они развелись, и мужчина вскоре женился. Это все Оле рассказала рыдающая Анжелика, и про сколько лет молодой, и про все, про все. И про настоящую свадьбу, с фатой и путешествием. Оля слушала Анжелику не потому, что было интересно слушать про бывшего мужа, Оле было жалко эту странную девушку, жалко ее слез и ее надежд. Такая странная, такая нелепая, такая любящая.

Оля вышла в прихожую, нашла на полке косметичку и под ошарашенным взглядом дочери накрасила губы ярко-красной помадой. Из зеркала на них смотрела незнакомая женщина. «Настоящая маркиза, — сказала Аня. — Как в том старом кино».

Загрузка...