Лето для Тани

И мечутся ведь все, спешат, опаздывают. В гости не ходят — заскакивают, так и говорят — будет время, заскочу. Телефонные разговоры как шифровки:

— Ты где? 

— Очередь из трех человек в супермаркете. 

— Катастрофа. 

— Позовите кассира срочно! Почему у вас только две девушки на кассах работают?! 

А Таня никуда не спешит, идет себе, идет тихонечко, к свободному месту в трамвае не рвется, вообще старух пропускает к этим свободным местам. И во дворе здоровается с соседями, а если кто поговорить захочет — остановится, поговорит. Про все, что сегодня самое важное — что воду опять отключили горячую, про цены, про хлеб, никакого нормального хлеба не купишь, дрянь сплошная, не хлеб. И про погоду — то жарко, а то, наоборот, холодно. Говорит, а сама улыбается вежливо. Ну, а потом в квартиру поднимется, дверь закроет спокойненько и рыдать примется. Прямо тут же, в прихожей, по стенке сползет и плачет. И позвонить ведь некому и рассказать о том, что случилось. Да, собственно, в курсе все. Кто еще интересуется — в курсе. И ничего из ряда вон. Прожил с ней мужчина в гражданском браке и нашел помоложе. И что теперь убиваться так? Работа у нее есть, крыша над головой, а то, что ушел к ее же приятельнице, так сама виновата, нечего в дом приглашать молодых женщин и настаивать прямо вот до ссоры, чтобы проводил Аню, поздно же и кругом одни бандиты на вечерних улицах. Ну, и напровожал. И ушел. Сама же на эту Аню его внимание обращала: и умная Аня, и красивая, а вот одна почему-то. Ну, теперь не одна. 

А Таня, наверное, именно тогда и с ума сошла. Потому что появился в ее жизни один женатый. Старый, глупый и женатый. И жадный еще. Вот уж мужчина так мужчина.

Придет к ней с бутылкой коньяка и пьет один. Таня же не пьет совсем, а он и не настаивает. Сам себе наливает и пьет как квас. Закусывает и говорит, говорит про свое, про свою жизнь, жалуется. Столько обид — на жену жалуется, на детей, на начальников. Вплоть до тещи и других родственников. Все его когда-то обидели, и он все запомнил. А Таня сидит напротив и молчит — получается, что сочувствует. А у мужика, может, за всю жизнь такого не было — чтобы так понимали и сочувствовали. Тем более что Таня не просто молчит, а еще же еду подкладывает в тарелку, разогревает холодное и остывшее. И все Таня помнит про эту еду — он сказал, что из супов любит солянку и рассольник еще, а борщ, сказал, не очень, они долго с тещей жили. Ему тогда борщ так надоел, что он его видеть не может. Сказал и забыл. А Таня запомнила, и никакого борща теперь не варит. Редкая, получается, женщина, если запоминает все. Хотя он так сказал, между прочим, ни на чем не настаивал. А Таня все время ему еду самую разную подает. А он поест, попьет, а когда уходить собирается, то смотрит — много ли в бутылке осталось. И тогда кажется, что ему эту недопитую бутылку с собой взять хочется.

Но он успокоился быстро, понял, что Таня все ему потом выдаст, в другой раз. Сама же не пьет, и никому не споит. Коньяк все-таки, не дешевое какое-то пойло. Хотя похоже, что коньяк дареный, он его не сам покупал. Где-то он работает, что ему коньяки с конфетами дарят. Конфеты он жене уносит, а с коньяком к Тане приходит. Получается, не с пустыми руками идет. А Таня все приготовит, стол накроет и слушает его. А он много еще чего может рассказать про свою жизнь, и плачет, и переживает все по новой — такие воспоминания. Мужик же старый, много чего в жизни было. А Таня тоже всплакнет за компанию. Он не понимает совсем, что она про свою жизнь плачет, думает, что переживает вместе с ним, еще думает, что она хочет рассказать что-то, но у него времени нет, чтобы бабьи слезы вытирать. Совсем нет времени. Пока свое все вспомнишь, пока выпьешь, пока закусишь, поешь. И первое, и второе. И чтобы чай с лимоном сладкий-сладкий, пять ложек сахара. А слушать ее ему неохота, и так все ясно — что-то было, что-то прошло. Все женщины такие — вечно кого-то ждут. А ему некогда вдаваться в подробности чужой жизни, ему про чужое неинтересно. И так все нормально — живет одна, никто к ней не ходит, если даже родственников взять или знакомых. А у него коньяк. А если у мужчины коньяк, ему всегда есть куда пойти. И он опять говорит и говорит, пока все расскажет. И про армию, и про любовь первую, как его обманула тогда эта девушка, и как женился. И как бедствовали, без квартиры мучились, по чужим углам, все такое важное вспоминает, ему интересное. 

А Таня молчит, и мужик думает, что он прожил такую полную всего-всего на свете жизнь, и все ему кажется важным и значительным, каждый эпизод.

Раз она молчит и не перебивает. А он же тем более пьет, и тогда все преображается, все, и он как герой фильма. Ну, привирает, конечно, не без этого. Ну, путается, начинает по новой, забывает. Расстраивается, плачет. Уходит. Возвращается. Опять собирается уходить. Пьет, наконец, свой сладкий-сладкий чай с лимоном. Чтоб пять ложек сахара. Ну, а потом его жена пришла, позвонила прямо в дверь Танину, как-то умудрилась в подъезд попасть, выследила. Позвонила, Таня дверь открыла, а там же все сразу видно — кто в гостях, кто на кухне, дверь в дверь. Женщина с порога кричать начала, потом плакать, потом опять кричать. Потом они с этим мужиком — муж с женой — прямо здесь же, на Таниной кухне, принялись спорить и что-то выяснять очень личное вроде насчет каких-то денег, Таня не поняла. Но женщина почему-то успокоилась, тоже стала пить коньяк, прямо из чашки с чаем, лимон сжевала и коньяк стала туда сама лить. Эту бутылку допили, мужик тогда вспомнил, что у Тани еще какие-то бутылки оставались. Психбольница, короче. Потому что Таня эти недопитые бутылки все выставила, эти недопитые когда-то мужиковы бутылки. Они все выпили, вообще все-все, эти муж с женой, и ушли, наконец, доругиваясь на ходу, но негромко, потому что все-таки устали люди. А Таня за ними дверь закрыла, посуду помыла и пол и спать легла.

А мужик этот больше не приходил. Позвонил один раз, поддатый, говорил что-то злое и непонятное, выговаривал ей, обвинял даже. В общем, конец главы. Таня потом и не вспоминала ни о чем. У нее сразу новый знакомый нарисовался. Молодой. На целую жизнь моложе — на десять лет. Вообще какой-то неприкаянный и бездомный, и девушка бросила. Он плакал, а Таня его успокаивала. Где-то с год она его в чувство приводила. Помогла чем смогла. Говорила ему про внешний вид. А он горестно еще усмехался — на что одеваться? На стипендию? Таня тогда взялась его одевать, обувать. Все пока купили — и зимнее, и на осень-весну, и на лето — год как раз и прошел. Парень со своей девушкой помирился, и, кажется, даже заявление они подали. Но это не точно. Может, Таня не все поняла, он же позвонил ей как-то почему-то с обидой, недовольный какой-то. 

А Таня одна осталась. Про этих — и про старого, и про молодого — как-то все быстро забылось, а про бывшего мужа помнила. Ничего не забывалось.

У него в новой семье уже и ребенок родился, а следом и второй, а Таня придет домой, сядет в кухне на стул и на входную дверь смотрит. Ждет, что позвонит он сейчас. Как в кино. Или как в песне — и ты войдешь в распахнутые двери. А в какие двери кто, интересно, войдет, если на подъездах сейчас кодовые замки. Никто ни в какие двери не войдет, хоть как ты их распахивай на радость квартирным ворам. 

Но после разрыва только первые пять-семь лет трудно, а потом ничего — привыкает женщина. Заканчиваются у нее, наконец, истеричные смены причесок и покраски волос — из шатена в брюнет. И эксперименты с длиной юбок заканчиваются. Конец лета — это время, когда уже все пришло. Когда ты больше никого не ждешь. Не вертишь башкой по сторонам в ожидании комплимента, не смеешься над глупыми шутками, ходишь в удобной обуви и радуешься теплому дню. А когда ничего не ждешь, тогда все и приходит. Вообще все. Вот и с ним, самым главным мужчиной в жизни, Таня познакомилась в самом конце лета. Шла по улице, он навстречу, что-то спросил, она улыбнулась.

А лето, даже если осталось его несколько дней, — время для счастья. Как, собственно, и осень, и зима, и весна… Хорошее время для любви — эти времена года. 

baikalpress_id:  108 279
Загрузка...