Лагерь НКВД в Мариинске: встреча у ворот ада

Небольшой городок Мариинск Кемеровской области имеет великолепную историю своего образования. Незадолго до 160-летия русское село Кийское было переименовано в честь императрицы Марии Александровны, супруги Александра II, а летом 1891 года Мариинск посетил Николай II, будучи в период строительства Транссиба еще цесаревичем. Однако столь занимательный факт надолго, если не навсегда, затмила печальная слава Мариинска как одного из крупных центров Сибирских лагерей особого назначения (СИБЛОН), переименованных затем в Сиблаг, но не потерявших своей чудовищной сути в перемалывании человеческих судеб.

Сотни тысяч репрессированных людей прошли через распределительный лагерь Мариинска.

Осужденных по печально знаменитой 58-й статье распределяли по других лагерям. Только на территории Кузбасса действовало около 400 рабочих зон. Репрессированных отправляли дальше на восток — на строительство дорог, заготовку леса, в том числе в Тайшетлаг, Ангарлаг и т. д.

 Среди сотен тысяч людей, получивших срок «за антисоветскую агитацию», а с ним и клеймо врага народа, было много знаменитых личностей, чьи имена еще недавно гремели на всю страну: певица Лидия Русланова, маршал Константин Рокоссовский, философ Алексей Лосев и другие. Герои нашей истории — на тот момент никому не известные художники, выпускники Московского художественного института Ирма Геккер и Николай Сергеев.

«Кто за то, чтобы исключить из комсомола?»

 Их встреча в лагере была мимолетной, случайной и абсолютно неожиданной, во всяком случае для Ирмы. Наверное, она ожидала увидеть здесь кого угодно, но только не комсорга Колю, проголосовавшего за исключение дочери «врага народа» из комсомола. Впрочем, не исключено, что на тот момент ей уже было все равно, она практически умирала от пеллагры (следствие плохого питания). Идейный комсорг группы осознал свою ошибку лишь тогда, когда сам попал в застенки все по той же 58-й статье. Хотя кто знает — не поставь он на голосование вопрос об исключении однокурсницы из комсомольского состава, мог загреметь еще раньше за политическую близорукость, потерю бдительности, да мало ли за что: доносили все вокруг, стучали на знакомых, близких и родственников. В шахматах подобное положение называется цугцванг, когда любой следующий ход ухудшает ситуацию. Скорее всего, у комсорга не было шансов избежать суда и сурового приговора. И все равно виноватым в сломанной судьбе талантливой художницы, уже писавшей в качестве дипломной работы портрет знаменитого пианиста Святослава Рихтера, Николай назначил в первую очередь себя. Никто не знает, думал ли комсорг о своем поступке во время томительного ожидания приговора в тюрьме или следования по этапу, потому что не известно, как сложилась его судьба. Но он воспользовался единственной возможностью исправить что-то в жизни Ирмы Геккер, попросив начальника распредлагеря оставить талантливую художницу у себя в Мариинске. Следующий этап крайне истощенная заключенная, переболевшая тифом, могла просто не перенести. В Мариинске оставляли музыкантов, художников других представителей творческих профессий, которые не могли выполнять тяжелую физическую работу. На уголовном жаргоне творческую интеллигенцию, отбывавшую срок, называли придурками.

 О долгой дороге в Сибирь, о мимолетной встрече с комсоргом Ирма Юльевна Геккер (Ирмгардт Амалия) впоследствии описала в своей книге, рукописный вариант которой хранится у родственников. 

С вещами — на выход

 «Я уже спала, когда послышался резкий стук во входную дверь. Я оделась и спустилась… Это были два сотрудника НКВД с ордером на арест мамы. Мы поднялись наверх, в мамину комнату. Ее заставили встать у стены, а сами сотрудники стали сгребать все мамины бумаги, черновики заявлений и все, что было на столе. Потом привели Ваню — свидетелем. Мама, возбужденная до предела, делала мне знаки, показывая на сотрудников — как они собирают черновики и испорченные бумаги и укладывают с собой. Маме предложили одеться и скомандовали: выходите! Я шла с ними: один сотрудник впереди, другой — за нами. Было темно и тихо, только звонко капало с крыши. На нижних ступеньках мама остановилась, оглянулась, почти не понимая, что происходит. Сотрудник предложил ей идти. Она вся сгорбилась, вдруг стала маленькой и шагнула в темноту… Было слышно, как на улице заработал мотор машины, как эти звуки уходили все дальше и дальше, и наконец наступила тишина… А с крыши капали весенние капли первого дождя...»

Исключить. Единогласно

«После ареста папы мне пришлось сказать об этом секретарю комсомольской организации, куда меня после двухлетней волокиты наконец приняли. Меня не исключили, но буквально через неделю была арестована мама. Я подошла к Коле Сергееву и сообщила, что арестовали маму. Вскоре меня вызвали на общее собрание комсомольцев и предложили при всех признать своего отца врагом народа. Я поднялась и сказала, что пока нет реальных доказательств, я отца врагом народа не признаю. Коля на это ответил: «Раз арестован, значит — враг». Я же ответила: «Арест — еще не доказательство». «Тогда мы исключим тебя из комсомола!» Коля стал голосовать. Все как окаменели. И вот в глубокой тишине поднял руку Ваня Амиян, член бюро. За ним еще кто-то, и постепенно, глядя друг на друга, все подняли руки. Коля проскандировал: «Единогласно! Ирма, сдай свой билет! Можешь идти!» Я не успела дойти до двери, как встал Ваня, быстрыми шагами подошел к столу, положил свой комсомольский билет и сказал: «Возьмите и мой!» — и быстро пошел к дверям. Мы уехали на Клязьму».

«Ничего не берите, вы скоро вернетесь»

«Десятого сентября подошел наш черед. Тот, кто обыскивал меня, увидел приготовленный чемодан (мы решили уехать в деревню), сказал: «Берите это с собой — понадобится!» И я уложила чемодан с одеждой и килограмм сахара, который лежал на столе, тоже положила. А в соседней комнате сотрудники говорили сестре Вере: «Ничего не берите, вы скоро вернетесь». А в третьей комнате Марселла собирала еще не родившемуся Алеше все необходимое. Мы все вышли и сели в две машины.

 Привезли нас на Петровку, в дом, мимо которого мы столько лет ходили. Заехали во двор и вошли в здание по разным комнатам. Немного погодя привезли из школы Алису. Всех по разным кабинетам. Почти до вечера допрашивали всех по отдельности. Потом повезли опять на машинах. Оказалось, в тюрьму. Женская Невинская тюрьма на Садовом кольце, в переулке, — она так была замаскирована, что мы и не знали о ее существовании.

 Нас развели по разным камерам. Вечерами, перестукиваясь, арестованные делились новостями. Один закрывал глазок, чтобы дежурный не видел, другой вплотную к решетке окна четко отстукивал: говорит первая, передайте в третью: Ирме дали пять лет. В то время это был детский срок, и мы все были довольны и очень обрадованы. Вскоре меня отправили в этап, и я надолго потеряла связь с сестрами».

Москва — Ташкент — Новосибирск

«Мой путь в вагонзаке лежал в Ташкент. Там уже было жаркое лето. Ташкентская пересылка — целый город. Тысячи и тысячи осужденных, прибывали для дальнейшей отправки на место отбывания срока. Я узнала, что в городе свирепствует тиф и много наших (из Фрунзенской тюрьмы) уже умерли. Умирала и моя любимая Гертруда, коммунистка из Германии, секретарь Эрнста Тельмана. 

Я хоть и держалась, но страшная жара способствовала эпидемии дизентерии. Стоя, прижавшись к тени на стене, спасаясь от страшной жары, я уже запоносила. Несколько раз в день вызывали на этап. Вызвали и меня. Я собрала все силы, чтобы дойти до «воронка». Вошла последней и легла к щели под дверью, где немного тянуло воздух. Привезли прямо к железной дороге в степи. Асфальтовая платформа, чуть в стороне — навес, в тени которого ждут поезда пассажиры. Наши пятерки зашли на платформу, остановились на самом солнцепеке. Нам скомандовали: «На колени!» Мы встали на горячий асфальт. Люди смотрели на нас — кто сочувственно, кто брезгливо. Я терпела — только бы дождаться поезда. Наверно, он скоро пришел, и мы все погрузились в вагонзак. Он устроен как купейный вагон, только совсем нет окон, а с проходом разделяет решетка. На этап выдали хлеба. Вероятно, я много спала, ибо не помню путь до Новосибирска. А ведь путь этот далекий. С поезда по улице города шли пешком на окраину, где располагалась тюрьма-пересылка.

 Здесь формировали этап уже на место работы. Но я была так слаба, что сразу попала в больницу. Положили на кровать с простынями и одеялом, а рядом оказалась девочка-немочка, которая была с нами в тюрьме. Она лежала в постели, прислонившись к большой подушке, и вязала. Потихоньку мне сказала, что, пока она вяжет для главврача разные кофты, ее подкармливают и держат в больнице совершенно здоровой. У меня же был уже злокачественный понос, который можно остановить только хорошим питанием, а давали жидкую манную кашу на воде. Она тут же из меня выходила, и я слабела с каждым днем. Через несколько дней я уже не могла подняться на ступеньки стульчака. Стало понятно, что здесь будет мой конец…»

«Держись за мое плечо»

 «Когда формировали этап в Мариинск, конвой отказался взять меня — не доеду из-за истощения. Тогда стала проситься, и с меня взяли расписку, что я снимаю ответственность за свою жизнь с конвоя… После этого встала в длинный ряд этапников.

В большинстве своем это были женщины, с грудными детьми или большой беременностью. Несколько человек на костылях. Со мной рядом в пятерке стояла девушка очень худая и бледная (наверно, туберкулезная). Когда мы пошли, она сказала мне: «Держись за мое плечо». Эта опора помогла мне, и вся моя воля сосредоточилась на том, что надо дойти.

Я попала в купе с мамками и сразу залезла наверх, чтобы не мешать им. На дорогу нам выдали по большому куску хлеба, но я боялась есть и пить, так как сразу надо было бежать в туалет, а в поезде это было невозможно. Я лежала на верхней полке и через две решетки смотрела в окно прохода. Часовой прогуливался вдоль него. На другой день, после ужасно длинной ночи, нас стали по одному выпускать в туалет. Белый унитаз после меня оказался весь в крови. Медленно держась за решетки, я двигалась к своему купе, а в мыслях: это конец! Начальник конвоя спросил у женщин: «Что с ней?» Ему ответили: «Она кровью ходит!» Залезла наверх и уже безразлично смотрела в окно. Поезд остановился. Было видно, как по платформе бегает наш начальник, что-то покупает у торговцев… Поезд тронулся… К моей решетке подошел начальник, а в фуражке принес зеленые яблоки. Просунув через решетку и добавив мешочек с сахаром (недельный паек), сказал: «Ты яблоки жуй, но глотай только сок». А солдату: «Носи ей крепкий чай». Я бросала сахар в чай, запивала терпкий сок яблок. В душе блеснула надежда. Так ехали мы трое суток до Мариинска. Над городом возвышалась огромная кирпичная дореволюционная тюрьма».

Неожиданная встреча

«Самой большой неожиданностью в Мариинской пересылке стала сколько мимолетная, столько и неожиданная встреча с комсоргом Колей Сергеевым. На «вокзале» перед отправкой в лагерь я увидела его среди заключенных, уходивших этапом на Север. Он бросился ко мне, сбивчиво и со слезами просил прощения и говорил, что его забрали чуть-чуть позже нас с сестрами. Он обещал передать начальнику распредлагеря — большому любителю живописи и музыки, что в Мариинск по этапу попала выпускница изобразительного института…

 Наши вещи положили на телегу, и лошадка пошла вперед, а мы шли за ней. Кругом, сколько видит глаз, заборы и вышки с часовыми. Конвоир, тихий старичок, сочувственно смотрит на нас. Женщины с детьми торопятся, начинается дождь…

Я не успевала за другими, большие мужские полуботинки застревали в грязи… Конвоир попросил женщин: «Пожалейте вы ее, не успевает она…» Я стараюсь из последних сил, только бы не упасть, не отстать… И вот проходная лагеря. Открылись ворота, нас запустили. Могла ли я подумать, что этот лагерь станет мне родным и дорогим!..

Следом заводили вновь прибывших. Здесь светло, тепло и стоит бачок с горячей водой. Я с жадностью выпиваю целую кружку…

Через некоторое время нас увели в пересыльный барак, а мамочек — в детский сад-ясли. Где-то на вокзале я подобрала пустую бутылку, наполнила ее горячей водой. Принесла с собой в барак. Лежа на нарах, пила из бутылки воду, но не могла утолить жажду. Ночью я направилась в туалет. Густая грязь окружала все подступы к нему. Я с трудом вытаскивала ноги из грязи, сил не хватало, в итоге упала в грязь. Вся мокрая и грязная вернулась в барак, от меня плохо пахло, и женщины, проходя, ругались. Утром меня вызвали к дверям. За ночь страшно отекло лицо, все тело наполнилось водой, я еле шла.

Коля сдержал свое слово. Утром за мной пришли от заведующего мастерской — Анатолия Михайловича Должанского из Молдавии. Ему требовались художники, и он не собирался упускать дипломницу московского института. Меня увели в больницу на санобработку. В малюсенькой комнатке больничного барака стояла пустая ванна и на табуретке — таз с водой. Раздевшись догола, в ужасе вижу, что тело мое наполнено водой. Оно желто-серого цвета, и над каждым суставом — мешок с жидкостью. Моя вязаная кофта, когда оказалась наизнанку, была забита большими белыми вшами, в каждой петле веером, до пяти штук. Они вытягивали из меня остатки крови. Мою одежду тем временем забрали на прожарку…

В лагерях работали все без исключения. Даже одноруким не позволялось сидеть без дела. Двух калек, например, заставляли катать одну тачку, пилить дрова и т. д.

 Очень слабых, как я, определяли в артель, где изготавливали берестяные шкатулки, приходилось рисовать декорации для клуба.

 Когда немного окрепла, перевели в барак, оборудованный под пошивочную мастерскую. Здесь заключенные отстирывали, зашивали разорванные пулями и осколками снарядов бушлаты, гимнастерки, присланные с фронта. Нередко в окровавленных телогрейках попадались куски человеческой плоти… После реставрации одежда распределялась по зонам Сиблага».

Клуб двойного назначения

«В Мариинске была организована художественная самодеятельность. Здесь играл настоящий оркестр, в составе которого были настоящие виртуозы, их лагерное начальство успевало отобрать во время прохождения очередного этапа. Искусство стало противоядием от неожиданного ареста, скорого суда и неоправданно сурового приговора».

Из воспоминаний актрисы Екатерины Судаковой:

«Ворота пересылки днем и ночью принимали новые этапы, и в руки распорядителей попадали люди самых разнообразных профессий: медики, физики, химики, литераторы, музыканты, художники, артисты, мастера балета. 

Однажды меня посетил сам наиглавнейший в этих местах «придурок» — завкухней Александров. Это был высокий пожилой мужчина с волевым, очень характерным лицом. Он состоял режиссером здешнего клуба и руководил драмой. Клуб использовался по двойному назначению: днем здесь располагался цех прядильщиков, вязальщиков, а вечером на его маленькой сцене устраивались концерты художественной самодеятельности. В примыкавшей к сцене маленькой комнатенке шли репетиции, там всегда было натоплено и светло от электролампочки. 

 И вот однажды я добралась до клуба и проникла в репетиционную комнату. Я была в той же рваной и затертой жакетке, в тех же валенках, с куском одеяла на голове. У меня было желтого цвета одутловатое лицо, в целом я выглядела типичной доходягой — фитилем, как тогда говорили. Таких доходяг — темных, безликих, покорных — нигде не любили и отовсюду гнали, как бродячих собак. 

Я встала у двери, боясь сделать следующий шаг. Передо мной сидел квартет — четыре скрипки, две альтовые и две первые, и играли они марш из балета «Конек-горбунок». 

После страшных тюремных камер, после голых барачных нар и вечного полумрака, после однообразного гула голосов, прерываемого женскими визгами, ссорами или громкой матерщиной надзирателей, казалось невероятным попасть в этот уже позабытый островок искусства! У людей были нормальные, приветливые лица, они даже улыбались. Особенно большое впечатление произвела на меня вторая скрипка — Ирма Геккер. В соразмерной гимнастерке, высокая, худенькая, она была необыкновенна хороша собой. После перенесенного тифа каштановые волосы Ирмы отрастали крупными завитками. Ирма работала в пересылке художником. Она была не просто профессионалом, но и настоящим талантом. Но все это я узнала потом, а сейчас, увидев этот оркестрик музыкантов с человеческими лицами, я тихо заплакала. 

— Вы кто? — спросили меня. 

Я назвала свое имя. 

— Нет, мы не о том. Вы певица? Актриса? Может быть, танцуете? 

Тогда я сказала: 

— Не прогоняйте меня, пожалуйста. 

— Мы никого не прогоняем. Садитесь вот сюда. 

Я села на лавку, и репетиция продолжилась своим чередом. 

Потом пришел Александров и, увидев меня, сказал: 

— Вот и хорошо. Давайте я со всеми познакомлю вас, раз вы сами к нам пришли. 

Кроме Ирмы здесь были Юлиан Вениаминович Розенблат, душа оркестра, ударник, в прошлом заведующий отделом иностранной хроники в «Известиях»; прибывший из Венгрии Изик Авербух — 1-я скрипка; Николай Ознобишин — 1-я скрипка; драматург Сергей Карташов. Последний в клубе, собственно, ничего не делал. Начальству он обещал написать пьесу о войне, и потому его оставили на пересылке.

Многие из них оседали здесь для восстановления сил. И если с крошечной сцены пересылки артист производил на начальство впечатление, его оставляли, давали более легкую работу, лишь бы он выступал — пел, плясал и так далее. Пока не провинится. Тогда — прямиком в ближайший этап». 

 ***

 Этот «райский» уголок, где волею судьбы оказались вместе музыканты, художники, писатели и поэты, Ирме Геккер удалось покинуть лишь через пять лет. Впереди ждали семь лет поселения.

Загрузка...