Красное платье в желтый горох

Каждое лето Таня перетряхивает шкаф с одеждой, придирчиво осматривает шмотки, говорит себе: «В этом году точно все стану носить».

Перестирывает, гладит, аккуратно зашивает микроскопические дырочки, развешивает на плечики. Дает себе слово — и синий сарафан, и этот чудный льняной костюм, вышитая юбка и цветы по рукавам жакета, и, конечно же, это платье красное в желтый горох. Смотрится вызывающе. Настолько вызывающе, что Таня никак не решается его толком поносить. Надевала два раза и чувствовала себя букетом цветов на кухонном столе среди сковородок и кастрюль. Она и туфли купила когда-то дырчатые, тоже красные, на крошечной шпильке. Сумку только трудно найти, потому что смотрится нелепо — и когда красная, и когда желтая. Потом догадалась нацепить два широченных перламутровых браслета, тогда и вязаная из соломки сумочка пригодилась. Все привести в порядок. Разложить по местам и… надеть старые джинсы и майку белую, иногда черную, иногда синюю. И сандалики! А платья висят на плечиках до будущего лета. А когда оно придет, лето? Лето — это когда отпуск, и по набережной прогуляться, посидеть на скамейке, смотреть на воду и есть мороженое. И чтобы на лице сохранялось выражение глуповатой беспечности.

— Эй, ты куда пропала! — доносится из кухни голос Валика. Таня не удосуживается ответить. «Совсем охамела», — хвалит себя Таня. Собственно, Валик не очень-то и нуждается в компании, тем более и есть он стесняется при посторонних. И пить стесняется. Стеснительный Валик. И не надо ее критиковать, не надо. Она, как гостеприимная хозяйка, выставила перед ним весь набор: пепельницу, чашку кофе, чашку чая, что-то на тарелочку постругала, сыру, помидорку нарезала, колбасы не пожадничала. Хлебца черного, хлебца белого. Так-то Таня хозяйственная, она могла бы Валику и супу налить, но он все равно не будет, отставит тарелку и с танет отщипывать понемногу хлебца, колбаски. Сидит и сам себя занимает. Только с разговорами вяжется поминутно. Валя — ее старый приятель, еще с юности, вот уж с ним точно не надо церемониться, хотя Таня обычно церемонится. Все бросает, все свои неотложные дела, хоть какую работу, хоть стирку, хоть глажку, хоть мытье окон, полов. Сидит и слушает, как Валик самозабвенно себя жалеет, жалуется на жизнь, в основном на своих женщин. Что он им сделал, этим женщинам, и какие они неблагодарные. И главное — все помнит, кому сколько, до копеечки. Хотя сам из себя с виду хиппи. А широты жеста нет.

— Тебя бы подстричь, переодеть, — тоном воспитательницы детского сада говорит Таня.

Она разобралась, наконец, с ворохом своего тряпья, присела передохнуть. Валик уже хорошо наклюкался из заветной бутылочки, пузырек он прячет в пластиковом мешке и думает, что хорошо прячет. Но по его лицу сразу видно, что он не один глоток успел сделать и не два. В открытую пить он стесняется. Если по улице идет, за деревце спрячется, глотнет и дальше.

Веселый такой. На бичика похож.

На замечание Тани заняться своим хотя бы внешним видом Валик откликается всем сердцем. Хорошая тема — поговорить теперь о том, как ему на самом деле нужно одеваться, как он одевается, как при этом себя чувствует и что должны чувствовать окружающие женщины, когда видят его торс, обтянутый фирменной майкой.

— Levi’s, между прочим, Таня!

— Ага, Levi’s, из секонд-хенда за десятку рублей.

— Да ты посмотри на лейбл, — возмущается Валик, — это тебе не паленая «шанхайка».

Такие разговоры могут тянуться часами. Обычно так все и происходит. Среди белого воскресного дня в дом врывается Валик и начинает кружить по квартире в грязной обуви, разумеется. Пока Таня на него не прикрикнет. Валик, он такой, на мелочи внимания не обращает. Вцепится как клещ со своим нытьем. Таня после таких разговоров чувствует себя как выжатый лимон. Кстати, почему лимон? Танин муж, у нее ведь еще год назад был самый настоящий муж, очень любил визиты Валика. Хотя делал, конечно, вид, что Валик его жутко раздражает, нервирует и выводит из себя. Но все неправда, Олежек просто обожал Валика. На его фоне Олежек чувствовал себя супергероем. Олежек, во всяком случае, не хлещет водку в подворотнях и не выглядит как псих со своими седыми космами и рваной джинсой. Олежек сразу такой респектабельный. Рубашки поло, парусиновые туфли на босу ногу. Немного легкомысленности не помешает. Легкий аромат туалетной воды. Питание правильное, с утра овсянка (сэр), в обед — овощной суп и немного рыбы. И десертами не злоупотребляет. Хотя все знают: от Таниных тортов откажется только псих. Вот Валик же не ест сладкого, говорит, что вкуса не чувствует. Зато вкус водки понимает. Ему водка — самый что ни на есть «Наполеон» и шарлотка. Ну, не ест и не ест. Никто и не настаивает. Раньше, когда еще Таня была замужем, приходы Валика в их дом приносили разнообразие. Олежек бросал пару фраз по поводу этого несносного Валика, Таня горячо вступалась за друга, защищала. После такой перебранки оба чувствовали удовлетворение. Олежек радовался, что он сам в отличной форме, хорошо смотрится на фоне всяких там… Таня гордилась собой — что она такая верная идеалам юности. А Валику, собственно, все равно. Он бы не очень и расстроился, услышав едкие замечания, которыми награждает его Олежек. Валику до лампочки, что про него скажет Олежек. Олежек для Валика — тоже как фон. Хотя Валик первым прискакал утешать Таню, когда узнал про ее развод. Утешение известное — выпей, Таня, легче станет. Таня посмотрела тогда на утешителя с отвращением. Эти его седые космы, этот Levi’s, заорала тогда визгливым голосом: «Убирайся ты со своей водкой». Вытолкала прямо взашей, еще и ботинки Валика следом за ним на лестничную площадку полетели. Тот редкий случай, когда Валик разулся в прихожей.

«Может быть, он спьяну думает, что мы в Японии», — решила тогда Таня.

Целый год Таня страдала. Сначала есть не могла, вообще кусок в горло не лез. Потом как набросилась на еду! Мела все подряд, растолстела до невозможного. За собой перестала следить, но в ум вошла. И все благодаря, кстати, Валику. Он приехал тогда в вечном своем подпитии, долго копался в своих мешочках, какие-то пакетики туда-сюда перекладывал, искал там что-то, сигаретки вроде. А потом встал, и Таня рядом. Стоят перед зеркалом, Таня посмотрела и ахнула. Ну, прямо близнецы они с Валиком. Правда, Таня такая уже совсем толстая, а Валик от водки, наоборот, худой. Но морды-то! Волосики, выражение этих глазок свинячьих! У Валика от водки глаза заплыли, у Тани — от слез-страданий. Что, в общем, едино, все одинаково стремно. Посидела она тогда, подумала. Действительно стремно это все-таки, когда нестарая еще женщина, и непьющая, кстати, так на бичиху смахивает. Вспомнила, как на работе ее стали сторониться. Подруги пропали, даже приятельниц нет, с кем бы словом перекинуться. Да и о чем с ней говорить, с Таней-то? Каким муж подлецом оказался? Но эта тема интересна только день-два, от силы неделю. Но чтобы целый год заморачиваться, что мужик от нее свинтил к какой-то веселухе на десять лет моложе и на сто килограммов легче? Так тут ничего нового, это вообще на каждом шагу. В зеркало глянь, вон там слезы так слезы.

Апотом она глянула в одну витрину, проходили мимо киоска, и что там? Таня в таких джинсах, привет «Вудстоку», в растянутой майке, в сиротских сандаликах. Рядом мужчина мечты — Валик. Тоже соответствующим образом приодет, пыхтит и тащит ее огроменную сумку, Тане приспичило в тот день плед почистить. Таня и заставила Валика тащить здоровенную сумку в химчистку. Их в химчистке тогда, похоже, за бомжей приняли. Посмотрели презрительно.

— Деньги-то есть на чистку? — спросила приемщица.

Валик, осоловев от путешествия, замычал что-то нечленораздельное. Таня поспешила кошелек достать. Приемщица еще проворчала им вслед свои предположения, что плед больно хороший и дорогой, может, сперли они его. Валик отбежал сразу за угол дома, вернулся повеселевшим. Таня внимательно посмотрела ему в лицо.

— Знаешь, ты пока не приходи ко мне. Или пить бросай, или пей где-то там, — и рукой махнула в подворотню, откуда только что вынырнул повеселевший Валик.

Валик залопотал привычное: «Да ты что, старуха! Я же пять капель!». Таня развернулась и быстрыми шагами, а потом бегом двинулась домой. Там заперлась на все замки, выключила свет и сидела в потемках, все ждала, что опять явится старый друг детства, а она малодушно станет выслушивать его жалобы и нытье. Поплакала еще от души, сама пожалела, что некому ей самой рассказать про свою жизнь. Долго лежала в темноте и думала: а вот если начать рассказывать, неужели кому-то стало бы интересно ее слушать? Кому бы могла быть интересной ее жизнь, вот такая, какая она есть у нее сейчас. Работа, уборка по дому? Лежание перед телевизором? И по новой. Вплоть до того, что наварить супу и съесть его одной.

Валик пропал надолго. Таня, для очистки совести, позвонила его родителям. Вроде все нормально, работает, собирается куда-то в командировку, на год-полтора. В Монголию, кажется. Ничего же не говорит. Родителей своих Валик уже утомил. Им хотелось спокойной интеллигентной старости, но с Валиком никакого же спокойствия. Еще вот звонят женщины эти бесконечные, кричат истерически: «Передайте вашему сыну!». Или плачут еще, успокаивать их приходится. А еще жалуются, что Валентин обещал приехать, а сам носа не кажет. Таня вежливо извинилась и отключила телефон. А потом пошла и записалась в бассейн и целый год ходила туда, пересиливала свою лень. И вдруг лето пришло! Таня надела красное платье, ну, то самое, в желтый горох, и отправилась на прогулку. Когда подходила к остановке, из маршрутки выскочил Валик. Таня его не сразу узнала — загорелый, коротко стриженный, одетый как на свиданку. С букетом милых беленьких цветов.

— Пошли на набережную, — предложил Валик, — мороженого поедим.

Когда они проходили мимо киоска с зеркальной витриной, Таня мельком увидела отражение. Идут себе красивая женщина, интересный мужчина и о чем-то своем разговаривают.

Прохожие смотрят, любуются — такая симпатичная пара.

baikalpress_id:  96 114