В саянской тайге

В 60-м году мне впервые посчастливилось увидеть Саяны не издали, а побывать среди остроносых гольцов, обрывистых глубоких ущелий, нетоптаной тайги.

Мы уселись в маленький, почти игрушечный самолетик Як-12 и через какое-то
время подлетели к затерявшемуся в тайге поселку. Самолет выплыл из-за горы и
направился на крохотную, покрытую ровным пожелтевшим дерном посадочную полоску.
Слева к полоске вплотную примыкала довольно высокая сопка с подчистую
вырубленным по склону лесом. Говорят, однажды при сильном порыве ветра на сопку
нанесло Ан-2. Машина крылом зацепилась за высокую лесину и рухнула. Лес пришлось
убрать, от греха подальше. Справа виднелась небольшенькая избенка — аэровокзал.
С воздуха казалось, что нашему «авиалайнеру» садиться тесновато, точнее сказать
некуда.

Проводник с запахом парфюма

Встречающих было немного: начальник аэропорта, он же отдел перевозок, он же
радист, кассир и все остальные по штату, да несколько коров, выдворенных им с
взлетно-посадочной полосы за прясло, откуда они, лениво пожевывая, наблюдали
прилет аэроплана.

Запряженная в телегу лошаденка представляла собой такси. Управлял ею
неряшливый мужичок в изношенном полупальто, подпоясанное широким солдатским
ремнем. Мы сгрузили свой скарб и двинулись в «исторически сложившийся» центр.
Недолгая дорога шла среди мелколесья. Вдруг среди этой природы я отчетливо
почуял запах цивилизации... Где-то за кустами, должно быть, располагалась
парикмахерская, потому что довольно определенно отдавало одеколоном.

Мы прилетели в Центральные Саяны снимать фильм об охотниках-промысловиках, но
к началу сезона безнадежно опоздали из-за капризов погоды. Все промысловики были
уже в тайге, стараясь начать сезон вовремя, пока снега немного и для ходьбы он
не затруднителен. Как быть? Как войти в тайгу? Кто проведет нас по таежным
тропам? Вопросы, вопросы...

 Пока шла организация похода, висел вопрос о проводнике. Не было не
единой кандидатуры. Нам предложили, словно на смех, кучера «такси», поразившего
нас в день приезда одеколонным перегаром. Он был из тех, о ком говорят: в семье
не без урода. Его уже много раз брали в экспедиции и столько же раз выгоняли за
безответственность и любовь к «парамоникам», так у них называли флаконы тройного
одеколона. Это сто граммов спирта, настоянного на травах, — необыкновенно
дешево: пьешь и лечишься! Для алкашей — клад, Клондайк. Вот с таким проводником
наша группа должна была пойти в тайгу.

Мы пригласили кучера для переговоров, зная его как крайне ненадежного
человека. Нас пугало в этом походе только обращение и уход за оленями. Этого мы
никогда не делали. Расстояние до зимовья, куда мы должны идти, 30 километров —
день перехода. Туда шла торная тропа, но рельеф сложный — крутые спуски и
подъемы.

Будущий проводник слушал наши опасения и поглядывал на подоконник, где стоял
почти полный флакон «Шипра». Но клятвенно пообещал доставить группу на место
съемок и вывести из тайги через 6—8 дней.

Наконец мы вышли, проползали часа четыре. Зимний день короткий — опустились
сумерки, и стало ясно, что до цели нам не дойти. Решили ночевать на снегу.
Развьючили оленей, отпустили пастись. Свалили большую сушину, прямо на ней
развели костер, который потом горел всю ночь. Нам повезло с погодой — было на
редкость тепло и безветренно. Каждый себе разгреб снег для логова, уложил в нем
лапник. Потом собрались у костра пить чай. Красивый вечер, крепкий чай,
разговоры у костра, атмосфера рая... Такое состояние души можно пережить только
в сочетании многих, неожиданно сошедшихся в один миг обстоятельств.

Утром каждый самостоятельно завьючил своих оленей — и в путь. На верховых
оленях ездят по равнине и в гору, под гору необходимо спешиваться, хорошо, что
не наоборот.

Двое в зимовье, не считая собак

Зимовье, в которое мы пришли, нам не понравилось. Его ставили не по-хозяйски:
лес не ошкурен, пол земляной, нары из тонкого кругляка, на таких не шибко-то
выспишься. Места всем в зимовье было маловато, но нашему появлению охотники были
рады, приняли как доброжелательные хозяева.

Снять тайгу, промысловое дело — несложно, а вот «пушнину», которая бегает с
ветки на ветку, дело сложное и трудоемкое. С первой задачей мы справились дня за
два, а вот за белками пришлось походить, потаскать камеру со штативом и
длиннофокусным объективом.

В зимовье жили два охотника — молодой, застенчивый парень Анатолий и бывалый
охотник Иван Степанович. Погода продолжала баловать нас теплом. С приближением
сумерек все собирались к зимовью. Разводили костер, варили ужин. Охотники
обдирали белок, мы готовили камеру к завтрашней съемке. У ног Ивана Степановича
неотлучно лежала небольшая серая со светлым брюшком, такими же лапками,
аккуратным острым носиком и круто завернутым хвостом лайка Жучка. Она сразу
стала нашей любимицей. Ласки и угощения от нас принимала с удовольствием, но,
как ревнивая жена, не сводила глаз с Ивана Степановича. Не дай Бог, он шагнет
куда-то в сторону — она сразу свои ушки топориком, глаза устремит, готовая
соскочить, — и следом. Мы сняли ее на охоте: она поразила нас своей активностью,
работоспособностью и артистичностью.

— Иван Степанович, где вы взяли эту собаку? Она у вас как телохранитель.

— Тут целая история... До нее у меня был кобель Санька, его так моя жена
прозвала. Он такой забияка был, как ее младший брат. Дня не проходило, чтобы он
с какой-нибудь собакой не сцепился. Вообще, кобель был что надо: рослый,
выносливый, зверя ставил... Я с ним сезонов пять отработал. Пошли мы с ним на
следующий сезон, а эту, — он указал глазами на лежащую Жучку, — оставил дома:
накладно кормить в тайге двух собак. Вот... Зашли честь по чести. Неделю
работаем, вторую. Однажды утром смотрю — Саньки нет. Я немного подождал,
посвистел... нет. Пропал и все... Куда без собаки? Я свистел, кричал, стрелял...
нет. В половине четвертого заявляется. Куда идти? День, считай, пропал. Я до
того был злой, схватил палку и отмутузил его по первое число. Но пожрать дал.
Назавтра та же история — точно до половины четвертого. Я даже не знаю, что
делать... «Ты что, паскудник, — говорю, — на лапе часы носишь?» Я его опять
отметелил и предупредил: если убежит — пристрелю. Ничего не помогло. На третий
день опять убег. Я понял, что он мне сезон сорвет. Я тут же котомку на плечо,
ружьишко в руки — и домой. Захожу в дом — у жены таз из рук вывалился. Что,
говорит, случилось? Я ей все рассказал. Ну что, давай баню топить, ужин
готовить. Утром выхожу во двор — Санька сидит у поленницы и смотрит на меня. «Ах
ты, мать твою в душу!» — заскочил в сени, схватил ружье и застрелил кобеля в
сердцах. А потом жалел — может быть, и прошла у него эта блажь...

Вот ее взял и вернулся в тайгу. Она у меня пошла так, как будто из тайги
никогда не выходила. Умница, дочка Санькина. Жучка шевельнула хвостиком,
дескать, понимаю, что речь обо мне.

Раз в сто лет и карабин ломается...

— Иван Степанович, почему-то говорят, что рыбаки и охотники много врут. Что,
на самом деле так?

Иван Степанович усмехнулся. — Врут все — и охотники, и те, кто в добром лесу
никогда не бывал... Охотники — народ азартный. Они свои переживания иногда
воспринимают как действительность, а потом эту «действительность» рассказывают
друзьям да знакомым. Какое же это вранье? Да и сами приключения на охоте бывают
неправдоподобны. Вот я вам случай расскажу, посмотрим — поверите или нет... Иван
Степанович наклонился к костру, достал небольшую головешку, прикурил, оперся
локтями о колени и, улыбнувшись, окинул нас взглядом.

— Я тогда был чуть старше Анатолия, — он кивнул в сторону напарника. —
Страсть как хотелось самому добыть медведя. Осенью нашел берлогу. Выпал снег,
вот такой же, я «обрезал» берлогу, убедился, что медведь не ушел, а остался на
зимовку. На охоту позвал своего старшего брата, царство ему небесное. Ты его
помнишь? — обратился Иван Степанович к Анатолию.

— Очень хорошо... он был смешливый, лучше всех рассказывал охотничьи истории.

— Вот... Я его позвал. Но собаки, которая ставила бы медведя, у меня не было.
Сами знаете — не всякая собака на медведя идет. Твой Верный идет? — спросил Иван
Степанович у Анатолия.

— Не пробовал еще.

— Надо натаскивать с другими собаками, а сразу вряд ли... У нас один охотник,
— отвлекся Иван Степанович от своего рассказа, — решил свою собаку, которая
боялась медведя, приучить к медвежьему запаху, чтобы у нее страх-то пропал. Он
взял и завернул ее в свежую, только что снятую с медведя шкуру, чтобы малость
обвыклась. Она от страха обделалась, вырвалась, как сумасшедшая дала такого
деру, что ее несколько дней никто не видел.

Иван Степанович весело рассмеялся и бросил окурок в костер. — Что делать? Тут
я узнал, что один охотник прихворнул и с охотой задержался. У него кобель был —
всем на зависть, любого зверя ставил! Звали его Колобок. Я к этому охотнику:
дай, мол, своего Колобка на берлогу сходить. А он — бери, пусть маленько
разомнется, а то хлеб даром жрет. Мы втроем в тайгу ушли. Приходим — Колобок
сразу чело нашел, затычку зубами начал рвать, вытащил и лает. Я две жердины
вырубил, сделал залом, а брат встал за лесиной и стоит начеку. Из берлоги парок
валит, но медведь ни гу-гу.

Я взял палку, в чело просунул и пошуровал там. Сейчас бы так вести себя не
стал — молодой был, небитый. Медведь палку схватил, стал тащить к себе. Колобок
ничего не боялся, подбежал к самому залому, прямо в дыру лает. Может, мне надо
было от берлоги Колобка отвести...

Медведь так стремительно, просто мгновенно выбросил лапу из берлоги, что
Колобок не успел отскочить. Медведь подцепил его за шею и потащил к себе. Голова
собаки была уже в берлоге, хвост выпрямился как палка, передние лапы уперлись в
залом. Он издал отчаянный рев, не похожий на собачий — наверно, от боли. Меня в
пот бросило: собака-то погибнет, ведь рабочая, не пустолайка, что я скажу
хозяину?

Я с перепугу в три прыжка оказался на крыше берлоги и давай в нее сверху
палить из карабина. Брату кричу: «Иди сюда!» Тот стоит остекленевший, на меня
смотрит. Я кричу: «Иди сюда, он же сейчас собаку кончит!» Колобок наконец-то
высвободился, скорее всего, медведь бросил его из-за моей пальбы. Я кобеля
схватил — и за лесину.

Сначала было все тихо, потом медведь как двинет мой залом, жерди упали.
Думаю, что залом-то я поставил по неопытности неправильно. Медведь из берлоги
пулей вылетел. Мы выстрелили почти враз, наверно, смазали или попали в неубойные
места. Я передернул затвор карабина, рукоятка затвора осталась у меня в руке —
отломилась. Такое бывает, может, раз в сто лет. Я практически у берлоги остался
безоружным. В это время обезумевший медведь пролетел между лесинами, за которыми
мы стояли, и умчался в таежную чащу. Смотрю, мой брат дрожащими пальцами не
может вставить патрон в ствол тозовки.

Я схватил Колобка, и мы побежали в противоположную сторону. Другого выхода не
было: карабин в нерабочем состоянии, а тозовкой много с медведем не навоюешь.
Вот такая была у меня первая охота на медведя. — Мне, например, ваша история
показалась правдивой, — признался я, — вы могли на этой охоте погибнуть.

— То-то и оно, — согласился Иван Степанович, — мне и потом с медвежьей охотой
фарту не было, обязательно что-нибудь да приключится. Вечер миновал. Уже исчезла
вяло-желтая полоска на западной части неба. Кроны высоких деревьев слились
воедино с утонувшим во мраке небом. Костер никто не поддерживал, он медленно
таял... Иван Степанович поднялся. — Толя, закинь пушнину на лабаз, пора
отдыхать.

Загрузка...