Солдат Павел Погодаев

Мимо его орудия прошел под белым флагом фельдмаршал Паулюс. Иркутянин воевал в самых жестоких боях за Родину — под Сталинградом и у Прохоровки на Курской дуге, форсировал Днепр

В огне не сгорел, в Волге и Днепре не утонул, и пуля его не взяла. То, что он остался жив, когда полыхали даже земля, воздух и металл, можно считать чудом. А ведь не только выжил... Не жалея сил, лупил по немцу из своей «сорокапятки», нашу пехоту поддерживая. Встретился потом, после Победы, с родненькой, 45-миллиметровой, на Поклонной горе. «Паша, смотри, твоя...» — кивнули сослуживцы. Тогда многих однополчан уже не было в живых. А он, Павел Погодаев, и сейчас в строю: бодр и подтянут. Советский офицер все-таки, и сегодня им остался. Пока он рядом с нами, надо спешить — поклониться в ноги и послушать фронтовика, узнать солдатскую правду о войне.

Случай со шпионом

— Я иркутский. Улица Троицкая, сейчас 5-й Армии, там родился в 1924 году, —
заводит разговор Павел Георгиевич. — Отец мой имел по Байкальскому тракту хутор,
занимался сельским хозяйством. В 1929-м ему предложили вступить в коммуну.
Помню, как мы ехали на своих лошадях, гнали коров в колхоз. Сдали — и в Олонки,
а потом отца пригласили работать в райсельхозотдел в Усолье. Там я школу
окончил.

На память о школьных годах — инициалы П.Г., выведенные на руке иголкой и
химическим карандашом.

— За партой сижу, девчонки кололи — не с войны это, — глядя на буквы,
улыбается и сразу молодеет Погодаев. — Промахнулась одна и ткнула грифелем мимо,
в палец, так точка и осталась на фаланге... Чего только потом не приходилось
делать на фронте этим рукам с памятной ученической отметиной: рыть окопы в
человеческий рост, пушку катить под пулями, прицел наводить, орудийную мушку
перебирать — чтобы точно бить по гаду немцу. «Сорокапятка» — такое орудие, как
снайперская винтовка, с прицелом-перекрестием. Вот его-то Павел Погодаев,
умевший толково слесарить, и подладил под себя, свое орудие.

— Я их, фашистов, ловил в это перекрестие, — говорит он. — Прямой наводкой —
и нет немца, попадешь — только руки-ноги по сторонам летят. Офицеры в азарте
кричат: «Паша, Паша, вон побежал...» Наведешь — бах! «Е-е-есть!» — кричат все.
От огневых точек одни клочья в воздух: от пушки, пулемета немецкого, или
снайпера. И по танкам, конечно, стреляли...

Но было это потом. А пока еще нет войны — май 1941-го, и после семилетки
Пашка Погодаев поступил в Иркутский авиатехникум и поймал иностранного агента.

— Сад Парижской коммуны, там раньше была лодочная станция и развлечения, —
рассказывает он. — Мы, студенты, два парня и две девушки, ходили туда проводить
время. Однажды после аттракционов взяли лодку и стали кататься по Ангаре, вдоль
Конных островов. Видим — напротив нас, посередине реки, мужчина в лодке: по
сторонам посмотрит, подгребет тихонечко и вдруг соскочит и фотоаппаратом раз,
второй сфотографирует, — и опять сел. Потом тем же макаром с другой позиции:
подгребет, вскочит, снимет. А вокруг — железнодорожная станция, новый Ангарский
мост, пристань была ангарская и главное — школа военных техников, Октябрьские
казармы как на ладони.

Мы тоже как-то мост хотели сфотографировать, но к нам подошел милиционер и
засветил пленку: секретный объект — нельзя. А тут товарищ фотографирует и
фотографирует, и чего-то озирается — неладно! А мы что? Пацаны, 16 лет. Позвали
с лодки военных, объяснили в чем дело. Они задержали подозрительного фотографа и
сдали его милиционерам. И нас, и его в «воронок» — и на Литвинова, в НКВД. Часов
пять держали, по одному допрашивали, потом отпустили. Чем дело закончилось, я не
знал, да и не до того было. Из органов, правда, потом приезжали, благодарили
родителей, говорили: «Спасибо, что ваш сын проявил бдительность». А я уже в
армию ушел. После войны, вспомнив эту историю, запросил наш КГБ. Ответили: все
правда, был шпион, задержали.

Семнадцатилетний доброволец

— Я в авиатехникуме учился, думал, не возьмут в армию. А так стали брать!.. —
слушаю я седого ветерана. — Техникум в войну из центра города перенесли, и
находился он во втором Иркутске. В клубе авиационного завода мы занимались, а
добирались на передаче — тогда электричек-то не было. Бежишь утречком с 5-й
Армии на вокзал и на паровоз, потом обратно.

Патриотизм большой был, Родину хотелось защищать, и мы писали рапорты на
фронт. В военкомат пришли во втором Иркутске, нас двое, написали заявление:
возьмите добровольцами. А молодежь как хочет? Чтобы их призвали в авиацию,
танковые войска, связь, артиллерию. Но не в пехоту. Мы думали попасть в авиацию.
А нас — в пехоту. Поэтому, убежав оттуда, пошли в городской военкомат, он
находился где автостанция.

Но повторилась та же история — студента Погодаева ждала царица полей... 2
февраля 1942 года его направили на станцию Дивизионную, в пулеметно-минометное
училище. Пулеметная рота, и парнишке 17 лет.

— На Дивизионной, это не доезжая Улан-Удэ, собрали пацанов из Иркутской
области, Красноярского края, Бурятии, — вспоминает фронтовик. — Тяжело пришлось.
Нас, мальчишек, день и ночь с винтовками да в обмотках гоняли — учили на
офицеров. В мае 1942 года мы приняли присягу. Уже должны были получить
офицерское звание, но пришел приказ Сталина: направить из училищ на фронт
добровольцев. Больше половины согласилось.

Погрузились в теплушки и поехали. Останавливались только там, где бригады
менялись, первый раз — в Черемхово, я даже в Усолье не успел с родителями
проститься: письмо сбросил на ходу поезда, и дальше.

Первый бой принял под Сталинградом

Часть формировали за Уралом, под Свердловском. Противотанковый дивизион под
командой кахетинца капитана Ванидзе (что за встреча была в Тбилиси после войны!)
двинул под Сталинград. Но бойцы об этом, конечно, не знали.

— Когда мы уже приехали в Саратов, к Волге, под Энгельс, тогда лишь
заговорили, что в направлении города Сталина едем, — рассказывает фронтовик. — У
озера Баскунчак разгрузились, потому что дальше поезд бомбили немецкие самолеты.
Смотришь: то впереди разнесли эшелон, то сзади нас, но наш состав как-то
миновало — потери, конечно, серьезные несли.

— Километров триста, наверное, а то и больше вынуждены были идти пешком.
Фронтовая дорога — полевая, никакая не особенная, — шутит Погодаев. — Грязь не
помню — осень стояла сухая. Противотанковые ружья с длинными стволами несли на
плечах. Пушки на машинах — ГАЗ-АА, стареньких полуторках, мы за ними.

Продвигались только ночью — немецкая авиация старалась никого не пропустить к
Сталинграду. Днем останавливались где-то в балочке, в лесочке, пережидали,
маскировались. А потом опять двигались. Переправились через Волгу. Обосновались
в Бекетовке — это пригород Сталинграда. Медсанбат разбили, кухню. От Бекетовки —
на горку, и позиции, наши и немецкие. Нас, пока не обстрелянных, туда. В первом
бою было даже как-то интересно: «Ой, где там немцы, дайте посмотреть!» Мы по ним
стреляем — они по нам. Пришел приказ Сталина: «Ни шагу назад! За Волгой для нас
земли нет!» Либо ты живой и немца не пропусти, либо погибни.

Белый флаг Паулюса

Бои, пока еще на подступах в Сталинграду, шли беспрерывные, передышки
короткие.

— Встали, пехота пошла. Потом немцы открыли огонь, наши залегли. Как только
фрицы успокоились, пехота опять пошла, а мы за ними пушку катим, — вспоминает
ветеран. — Сталинград видели издалека. Погодаевский расчет — пять человек: сам
командир и наводчик, заряжающий и подносчики снарядов.

— Со всей страны люди, разных национальностей, дружили мы крепко, — говорит
командир боевой «сорокапятки». — Один даже из Болгарии как-то попал в Россию,
все говорил: «После войны поеду на родину». Назаров такой. Был у нас в расчете
Стрючков, тамбовский колхозник, пожилой, еле ходил, но воевал отменно. Старшина
наш — Зарецкий, еврей, прекрасный человек, смелый, заботливый. Но люди часто
менялись: сегодня один, завтра другой — погибали или ранеными попадали в
госпиталь.

А 19 ноября 1942-го загрохотало вокруг контрнаступление Красной армии,
севернее и западнее Сталинграда, замкнулось кольцо в районе Калача — вокруг 6-й
армии Паулюса.

— Вот уже душа зарадовалась, — улыбается Павел Георгиевич. — И самолетов
наших было много, и «катюш», и тяжелой артиллерии. Она была богом войны, немцы
ее очень боялись.

— Когда мы захватили Сталинград, Паулюс прошел мимо моего орудия, — говорит
героический сибиряк. — Пушка стояла ближе 100 метров от центрального универмага,
где в подвале находился штаб 6-й немецкой армии. Мы пришли прямо к этому
универмагу и уже были готовы стрелять, но нам приказали прекратить огонь до 10
часов утра. А потом смотрим: выходят с белым флагом 24 генерала во главе
фельдмаршалом Паулюсом. Они прошли около нашей пушки. Мы спустились в подвал
универмага, нашли человек шестьдесят обмороженных, раненых: немцев, румын,
венгров — союзников фашистов. Стали разговаривать: они нас спрашивают, мы их. А
один, лежачий, все время по-немецки грубо обрывал своих. «Фашист, СС!» —
показали на него. На стене у кровати, где он лежал, висела картинка внаклон. Я
подошел туда, глядь за нее — а оттуда парабеллум торчит. Мы же все оружие велели
сдать, а он сохранил. Вывели и расстреляли его, единственного, больше никого не
тронули. Помню, один австриец, Отто Гезеллер, повторял: «Я санитэйтр!»
(санитар). Тоже был сильно обмороженный, мы даже с ним фотографиями обменялись.
Выглядели пленные, конечно, жалко...

— Знаете, я сейчас удивляюсь, такая теплота в Сталинграде стоит обычно, —
продолжает победитель, — а тогда мороз был, да еще с ветром, немцы не
выдерживали. Голодные, обмотанные чем попало — тряпками, старыми одеялами... Я
думал, только на карикатурах можно подобное нарисовать, но это было в
действительности. На ногах у них что-то вроде лаптей — не только из соломы, из
древесной коры, страшно смотреть, знаете ли... Они всех верблюдов сожрали — там
же верблюдов было много, рядом Башкирия. Съели все, что шевелилось: без
продовольствия, да еще холод такой. Мы их даже подкармливали — жалко было.

Местных жителей видели, конечно, кормили, жалели. Один сталинградский
мальчишка лет 10—12 у нас прижился и с нами дальше пошел — на Курскую
дугу.

Метки:
baikalpress_id:  17 777