Знакомая незнакомка

Профессор, доктор филологических наук Ольга Юрьева — о себе, нынешнем поколении студентов и педагогическом вузе, с которым она вместе уже 40 лет

«И каждый вечер в час назначенный (Иль это только снится мне?) Девичий стан, шелками схваченный, В туманном движется окне».

Эти строки из блоковской «Незнакомки» со студенчества ассоциируются у меня с
этой женщиной. Знаете, она не ходила по коридорам филфака пединститута —
порхала: всегда легкая, красивая, стремительная. На лекции непременно прилетала
с неожиданной вестью-озарением: про Пушкина, Лермонтова, Толстого, Достоевского,
открывала нам философов русской мысли и влюбляла в Серебряный век. Ольга Юрьева
— иркутский ученый, доктор филологических наук, профессор. Она и сейчас
преподает в педагогическом вузе, куда поступила в 1972 году, да так на 40 лет и
осталась.

«Учительский рефлекс притупился»

— Стало общим местом говорить, что разница между студентами раньше и сейчас
очень большая, — мы с Ольгой Юрьевной на кафедре литературы Восточно-Сибирской
государственной педагогической академии беседуем о том, что волнует многих. — Не
потому, что они лучше или хуже — просто другие: у них другое сознание,
ценностные ориентации изменились, они практичнее и жестче. Хотя и сегодня есть
звездочки, которые сердцем живут, душой. У нас все-таки дети интеллигенции, из
села — нет соревнования, кто на чем приехал на учебу, кто во что одет, все очень
демократично. Поэтому, считаю, что педагогическое образование, учительское
сообщество — последний оплот духовности, истинных ценностей, нельзя его
разрушать. У нас учатся те, кто идет в школу не за высокими зарплатами, а по
призванию. Ведь мы не перестали заниматься воспитанием и пытаемся внушать, что
материальные ценности, погоня за которыми стала целью для многих людей, — отнюдь
не самое важное.

Мы говорим о гениях, для которых главным было самовыражение, творчество,
именно оно делало их счастливыми, а не дворцы, яхты и автомобили. Эти люди были
нищими и искренне считали, что не они нищие, а тот, кто их нищими полагает.
Нищета духа — это самое страшное.

Вот они, уроки словесности, которые хочется донести. Мудрость, почерпнутая у
классиков, на которую в школе, увы, почти не осталось времени и места. Сейчас
учитель вынужден натаскивать на ЕГЭ, вдалбливать в голову информацию, а не учить
детей думать, разговаривать и анализировать.

— У меня складывается ощущение придавленности информацией при полном ее
отсутствии, — продолжает рассуждать Ольга Юрьевна. — У нынешнего студента есть
чувство, что он может найти в Интернете все. Поэтому у него притупился наш
древний учительский хватательный рефлекс: увидел книгу и обомлел, без нее теперь
жить не можешь. У них этого нет. Если я раньше говорила: «Ребята, появилась
такая-то книга», они бежали всей группой в книжный магазин и на последние деньги
ее покупали. Сейчас студент думает: успею, в Интернете найду. Не успевает. Важно
информацию собирать и анализировать, а не заучивать к экзамену, чтобы через три
дня забыть.

Что удивляло, у Юрьевой на экзамене всегда можно было пользоваться любыми
источниками, которые помогали. Она как-то сразу разрешила приносить «шпаргалки»
с собой.

— Помню, как в 90-е студенты тащили огромные сумки — с текстами, конспектами,
тетрадями, ксерокопиями, — улыбается Ольга Юрьевна. — Но если ты не читал
произведение и вокруг него, то за эти полтора часа, конечно, что-то наскребешь
на листочек, но не ответишь — я сразу увижу.

Книжкины уроки

А для нее книга всегда была Богом, встречей с чудом. Читать она научилась
сама — в четыре года.

— Хорошо себя помню с полутора лет — отчетливо, — делится Ольга Юрьевна. — Я
всегда с нетерпением ждала родителей, которые мне почитают. Но отцу некогда — он
на работе горит, комсомольский вожак, большой руководитель; мама — учительница,
приходила и садилась за тетрадки, хлопотала по хозяйству. Она много просто
разговаривала со мной, делилась, даже советовалась. Читал нам дед. Начнет
сказку, и вдруг — спать пора. Помню свои жуткие мучения: а что же дальше-то? К
четырем годам просить кого-то почитать или до боли в глазах вглядываться в
текст, пытаясь разглядеть смысл в значках букв, надоело. Дедушка подарил мне
букварь, длинный такой, на развороте елка, на елке буквы. Когда я сложила первое
слово и поняла, что оно значит — все буквы вместе! — от восторга задохнулась...

Я прочитала все книги, которые были в доме, вплоть до руководства «Мать и
дитя»: сначала детские, потом добралась до взрослых. Школьную программу знала к
восьми годам вплоть до 8-го класса точно. Отец приносил учебники (я не любила
библиотечные, они были чужие, а я с книгами расставаться не могла), и за лето я
прочитывала их все. А потом ждала от учителя, когда он мне все объяснит. Дальше
сама освоила скорочтение, и толстого романа хватало всего на два вечера.

— Книга и чтение были частью меня. А тем более когда, прочитав, ты еще можешь
рассказать другим! — восхищается Ольга Юрьевна. — Так наложились любовь к
литературе и учительская профессия. Как в себе знания держать? Надо это было
обрушить на кого-то!.. — смеется она. — Моя младшая сестренка Ирочка, ставшая
талантливым математиком и логиком, до сих пор помнит «учительницу-мучительницу».

Конечно, книги расширяли кругозор, развивали самостоятельность суждений,
внутреннюю свободу. Учителям со школьницей Юрьевой поэтому приходилось непросто:
она часто знала больше, чем написано в учебнике.

— Знаете, я могла внутри не соглашаться с педагогом, но никогда не имела
права этого проявить, — уверяет Ольга Юрьевна. — У нас был строгий отец,
убежденный коммунист, личность сильная и авторитарная. Мама старательно внушала
нам уважительное отношение к взрослым. Моему поколению и в голову не приходило
сказать: уберите этого учителя, он нам не нравится. Да и бунтаркой я никогда не
была, меня учителя любили.

Хотя ее все-таки выгоняли из класса за убеждения, и именно на литературе.
Однажды на уроке по роману «Отцы и дети» Оля назвала положительным героем Павла
Петровича Кирсанова, а не Базарова, как было принято считать в официальном
литературоведении.

— У учительницы не нашлось аргументов — я била ее текстом, который знала
прекрасно, последним ее доводом стало: выйди подумай, — вспоминает она. —
Вообще, я рано перестала пользоваться учебниками по литературе, потому что мне
казалось: или я дурочка, или читала другую книгу — не ту, о которой в учебнике
написано. То, что дурак — автор учебника, до меня тогда дойти не могло. Конечно,
нас пичкали социологией голимой, идеологией, героями положительными и
отрицательными... — в общем, всем тем, с чем хотелось спорить. Поэтому сама
литература и разговор о литературе для меня существовали раздельно.

Современники Державина и Ломоносова

В Иркутский пединститут Ольга Юрьева поступила, когда на филфаке держался
конкурс — 3 человека на место.

— Помню первых преподавателей, — рассказывает Ольга Юрьевна, теперь уже сама
профессор. — Елена Ивановна Шастина читала у нас фольклор и древнерусскую
литературу. XVIII век преподавала Елена Михайловна Макарова — маленькая,
изящная, божий одуванчик. Когда она доставала листочки с цитатами — такие
старые, пожелтевшие — казалось, что Державин и Ломоносов были ее современниками.
Старославянский язык читала Мария Мефодьевна. Очень пожилая, строгая, за глаза
многие поколения студентов звали ее Мефодицей. Своими познаниями она внушала нам
священный ужас, и мы тоже были убеждены, что старославянский — это ее родной
язык. Потом с многими своими преподавателями я долгие годы работала на одном
факультете и с благодарностью помню их: Римму Викторовну Селину, своего
куратора, декана факультета, Валентину Ивановну Чибисову, Татьяну Ивановну
Лукиных, Эльвиру Григорьевну Колесникову, Изяслава Хаимовича Штейнгауза, Николая
Ивановича Кондратьева, Нину Александровну Кузнецову, Екатерину Яковлевну
Брызгалову.

После защиты диплома Ольгу Юрьеву распределили на кафедру. — Там работали
наши корифеи-профессора: мудрый Леонтий Фомич Лисин, ироничный остряк и эрудит
Эрвин Петрович Зиннер, артистичный, яркий Павел Михайлович Моролев. Иногда в
лекциях мне не хватало совпадения их и моего представления о произведении, —
признается она. — Я уже потом поняла, что они не могли с нами говорить, как мы
со студентами, передавая им все, что знаем и думаем. Но было намного важнее
общение личностное. Я попала в круг таких исторических фигур! Зиннер прошел
репрессии, Кунгуров был знаменитым писателем... Огромное влияние на меня оказал
Владимир Константинович Гайдук — умнейший человек, настоящий русский
интеллигент. Это была питательная среда, в которую, к счастью, попала я, умом
неокрепшая, ничего не знавшая и не понимавшая, как потом выяснилось, но с
большой самоуверенностью и самомнением. Знаний — кроха, поэтому все казалось
очень просто. Но совсем скоро я поняла, что нужно постоянно учиться, и училась у
всех, в том числе у своих сверстников, которые чуть позже пришли на нашу
кафедру: у Марины Бару, Ирочки Выходцевой, Сережи Захаряна, Тани Красновой, они
знали и умели очень многое. Я у них до сих пор многому учусь. Даже у бывших
студентов, среди которых знаменитая Галина Витальевна Медведева, ученица
Шастиной, гениальный ученый-фольклорист.

Я вообще в этом плане счастливый человек: вокруг меня всегда было очень много
ярких, творческих личностей. В родне — сплошь учителя, художники, музыканты,
архитекторы, кандидаты и доктора наук, очень интересные и талантливые люди,
каждый в своей области. Я равнялась на свою замечательную тетушку — профессора
нашего вуза Валентину Андриановну Пермякову, именно она дошкольный,
дефектологический и начфак создавала. Умная, интеллигентная, моложавая,
улыбчивая, и сейчас она для меня пример.

«Мало ли что Распутин вытворит...»

Через семь лет Ольга Юрьева поступила в аспирантуру в Москве. — Помню,
выбирали для меня научную тему, — улыбается она. — Распутин только появился —
конец 70-х — начало 80-х, все им бредили, и я сказала: «Буду писать диссертацию
по Распутину!» Леонтий Фомич Лисин благоразумно высказался: «Нет, Оленька, он
еще живой... Мало ли что вытворит, не будем тебя подставлять»... Но к Распутину
я все-таки вернулась, через Достоевского.

А когда я приехала после аспирантуры, мне в наследство от рано ушедшего
Валерия Петровича Зиновьева — тоже совершенно замечательного человека,
выдающегося фольклориста — достался курс «Серебряный век». Причем он даже
сказал: «Пусть его читает Оля...»

Так Ольга Юрьева, прозванная в группе декаденткой, встретила то, о чем
говорят, — судьба. Душа-то ее давно пела в Серебряном веке!

Окончание в следующем номере.

Метки:
baikalpress_id:  36 502
Загрузка...