Пенсионер и море

Евгений Хаджинов шесть раз тонул, но вода его не берет — он ее пишет

«Я стар как Римская империя», — шутит про себя Евгений Иванович. Того, что он видел и в жизни испытал, хватило бы на целое литературное произведение. Фашистский лагерь, куда угнали пацаном, взросление в послевоенном Иркутске, служба на Тихоокеанском флоте, работа на секретных объектах, скитания по весям необъятной родины, стройки Сибири — все это выпало на долю одного человека, который сейчас пишет морские пейзажи...

Песок из осколков

— Девочка моя, зачем ворошить прошлое? Не стоит... Кому нужны эти
воспоминания? Молодежи? Они не поймут. У нынешнего поколения теперь один бог —
рубль, они ему молятся. Из них на пулемет ни один, пожалуй, не ляжет... —
вздыхает Евгений Иванович. — Давайте о картинах поговорим. Я люблю воду,
получается, сызмальства люблю...

Родился он в портовом Новороссийске: курортный пляж, волны и песок: на одну
горсть — 150—200 рваных осколков, это в 1943-м. Беззаботным детством на теплых
черноморских берегах насладиться не пришлось. Вода соленая — как слезы, он знает
точно.

— Я шесть раз тонул, но вода меня не берет... — усмехается Хаджинов. — В
самый первый раз — мальчишкой в море, и спас меня моряк. Правда, образы моряков,
которые в 1943-м защищали город, его память не сохранила — он помнит полицаев,
немцев...

— Да, был город Новороссийск, была война, был концлагерь в Румынии... В 44-м
нас освободили. Тяжело рассказывать — неприятно как-то. И нет таких предпосылок
к разговору — избегаю во всяком случае, — признается он. И все же воспоминания
уже рядом.

Гнали пленников под Бухарест. — Я видел марево огня. Город не разглядеть —
только большая освещенность, — рассказывает художник. Бомбежки он видел еще в
Новороссийске. — Самолеты летят, а мы с пацанами кричим: «Фоке вульк! Фоке
вульк!» И ставим в небо фигу. А они на нас с бомбами. Помню, как прятались в
бомбоубежище — в 30-метровой скале. В ней было выдолблен вход, дальше вода и
деревянные настилы, лампочки по 12 вольт, и народу полно — старухи, женщины с
ребятишками.

Немцы смогли взять половину Новороссийска, и из части, которую заняли,
отправили в рабство всех жителей. В Крыму их грузили на баржи и перевозили на
другую сторону.

— Во время переправы мы попали под бомбежку нашей авиации. Бомбили — думали,
баржи немецкие, видимо... Я навернулся со своей полки, испугался сильно и стал
заикаться. Заикался лет до тринадцати — такое было...

— А когда шли по Украине, на ночь нас расквартировывали в пустовавших домах,
потом снова поднимали с криком: «Шнель! Шнель! Шнель!» — и в колонны, — оживает
в памяти Хаджинова другой эпизод. — В одном месте однажды остановились: дом —
коридор, зал, обстановка богатая. Дальше прихожей мы не заходили — не посмели.
Устроились на полу, за нами — большой шифоньер, весь в зеркалах. Утром немцы
всех собирали. Фашист вошел и — темно же — с порога выпустил две очереди по
комнате. Стекло падает, осколки сыплются — мы ни звука. Он повернулся и ушел...
А меня после этого надолго покалечило. Нас так не один раз «расквартировывали» —
до самого лагеря... Потом, после войны, перед тем как заболеть, я видел этот сон
и начинал орать. Мама уже знала: заболею.

— Лагерь: вышки, ворота и колючка... Не надо об этом, нехорошая страница, —
просит Евгений Иванович. — Но ее не забыть...

Иркутские истории

В Иркутске Евгений Хаджинов с 1947-го. Сначала с мамой (отец погиб еще в
43-м, на Малой земле) — но, по сути, сразу почти самостоятельно. — Я с 12 лет
живу один. Мама моя была личным проводником министра путей сообщения Советского
Союза, — говорит Евгений Иванович. — Она, кстати, привезла первый
цельнометаллический вагон на Восточно-Сибирскую железную дорогу. Ее из Иркутска
отсюда взяли в Москву. С министром мама ездила в Югославию, Польшу, Венгрию. А я
с соседями. Оставит мне денег, мы с пацанами их прокутим — то в кино, то на сыр
и конфеты, а потом я живу у своих друзей-мальчишек.

Наши бараки — для строителей Иркутного моста — стояли на улице Марата. Два
подъезда — 180 квартир. Кухоньки маленькие и комната: она и спальня, и зал — все
вместе.

Иркутск послевоенный я хорошо помню. В конце 40-х в городе был всего один
автобус, по маршруту вокзал — Марата. В фильмах про войну такие длинные машины
показывают — с маленькими окошечками и антеннами. Они радиопередатчики искали.
Подобный «пеленгатор» ходил по Иркутску — его преобразовали в пассажирский
транспорт. Остановка на трамвае стоила три копейки, 5 остановок — 15 копеек:
платили по количеству остановок. В трамвай вскакивали и соскакивали из него на
ходу. Особенно спокойно — на углу Ленина, с поворотом на улицу Горького, у
магазина.

— Конечно, можно было пойти по скользкой дорожке, со шпаной связаться, —
рассуждает Евгений Иванович. — Но я начал работать рано — на слюдяной фабрике,
учеником столяра, потом учился. А когда мама умерла и я остался совсем один,
меня забрали на Тихоокеанский флот.

Моряк, строитель, художник

Призвали Хаджинова во Владивосток. — Ах как я любил шторм! — восклицает
Евгений Иванович. — Ухожу на самый нос — сзади и впереди гудит, вот ухаем вниз,
потом поднимаемся в гору. Это когда зыбь — между гребнями, которых почти не
видно, амплитуда 150—200 метров.

После короткой службы на корабле перевели в береговые части флота — строили
пирсы, базы, сооружения. Так в руках у Хаджинова оказалась серьезная профессия —
строитель. Колесил по всей стране: много объектов запускали — от Камчатки до
крайних северов.

— Была возможность остаться в Риге, — признается сейчас он. — Но с латышами
было тяжело. В 1973-м — уже тогда, 40 лет назад! — к русским они относились как
к оккупантам, с нескрываемым презрением и уничижением. «Кто вас сюда звал?!» —
говорили открыто. Если на русском языке обратишься к продавцу на рынке — ни за
что товар не продаст, а если продаст, то втридорога. Такси не остановишь — мимо
проедет, хотя и свободен. Такое отношение выносить было больно.

Побывав во многих городах, он возвращался в Иркутск, где продолжалась
трудовая биография: бригадир, прораб, начальник участка, СУ, зам главного
инженера института по капстроительству, и. о. начальника ОКСа Академии меднаук —
должности, которые занимал. Работу при этом всегда любил творческую.

— С 60-х годов в отделочном СУ «Главвостоксибстрой» мы опробовали новые
материалы для строек города, — вспоминает Евгений Иванович. — Еще 40 лет назад я
делал наливные полы — то, чему люди до сих пор учатся. Например, заливал полы в
механическом корпусе ИСХИ, готовил операционный зал для здания Иркутскэнерго —
особенно ответственное было поручение.

Художественные росписи (на профессиональном языке — альфрейные работы) на
потолках и стенах довелось делать под руководством больших мастеров — Гаврилы
Синичина, например. Он был художником из бригад Бройды, которые украшали
рестораны, кафе, магазины, вокзал, сберкассы. В ресторане «Арктика» моя лепка с
Володей Дубровиным стояла почти до 2000-х годов. В «Детском мире» на углу улиц
Урицкого и Карла Маркса на потолках аэрографию (пистолетом — виноградные листья)
изображал. — Но делал ночью, — улыбается мастер. Пришлось кое-что исправлять, и
с меня сняли 10 процентов зарплаты за брак — зато проучили навсегда.
Тщательность пригодилась при работах над картинами.

Морские фантазии

Мог ли Хаджинов, выйдя на пенсию, не начать рисовать? Хотя и говорит о том,
что самоучка и в первый раз взял кисть в 1994 году, с расцветками, колерами он
был связан всегда.

— Я на память 30, 40, 50 цветов сделаю, — признается он. — Рисовать не умею —
правда: ни в карандаше, ни гуашью. Тем более по просьбе или по заданию.

Зато он знает воду — понимает, чувствует, сопереживает ее состоянию. — Я
видел несколько морей, океан, много рек — от Дуная до Камчатки, на Байкале
бывал, люблю рыбалку. Работы отражают мои впечатления и чувства. Притом я рисую
— и не знаю, что будет. Все экспромт, я никогда не видел этих пейзажей, они идут
из головы, никакой памяти тут нету — как говорится, по Айвазовскому.
Единственное, что мне нужно, — чтобы были габариты поля. Пишу до тех пор, пока у
меня не появится чувство присутствия в воображаемом пейзаже. Результат видят
люди на выставках. — Я не знаю, что такое пленэр, — улыбается мастер. — В
прошлом году ездил в Томск на операцию — сердце, сидел на берегу реки, и
девочки-третьекурсницы вышли на природу с мольбертами. Я взял и одной работу
выполнил за нее — испортил, в общем. «Ой, а что теперь!.. — запричитала она. —
Эту картину я себе оставлю, решила, а делать буду другую...» Вот и весь мой
пленэр.

Коротко

Выставки Евгения Хаджинова проходят в Иркутске с 2001 года. Картины художника
есть в экспозициях за рубежом — в 7 странах: Японии, Израиле, Франции и других.
Евгений Хаджинов — автор около 300 работ.

Метки:
baikalpress_id:  36 392