Ангарские были

Братский старожил Василий Петрович Парилов — герой альманаха «История байкальской Сибири в воспоминаниях и устных рассказах»

Окончание. Начало в № 20

О Русско-японской войне и ее героях вспомнили лишь после смерти Сталина — в
1954 году, к 50-летию подвига крейсера «Варяг». Увы, ни до этого, ни долгие
десятилетия спустя об участниках тех сражений старались не упоминать и в
литературе и учебниках было трудно найти что-нибудь подробное об этом периоде
нашей истории. Тем удивительнее воспоминания, которыми старый моряк Василий
Парилов поделился со студенткой, приехавшей собирать фольклор в родные места,
готовые к затоплению. Тамара Филиппова их сохранила, записала, а в 2009 году как
итог другой студенческой экспедиции вышли в свет ее биографические рассказы
«Ангарские были».

Врагу не сдается...

« — О-оо, паря-яя! Японцы народ ушлый, алочный, предприимчивый, ему, паря,
палец в рот не клади — всю руку откусит, — говорит наш герой. Во время
Русско-японской Василий Парилов служил старшиной на крейсере «Варяг».

— «Варяг» — красавец, — вздыхает дед Василий. — Построен он был в Америке,
шесть с половиной тонн водоизмещением, скорость хода 23—24 узла, это примерно 45
км/ч. 12 орудий и 6 торпедных аппаратов было на нем, экипаж — 570 человек. Мы
тогда находились вместе с канонерской лодкой «Кореец» в нейтральном корейском
порту Чемульпо, там нас японцы и блокировали. Угрожали атаковать русские корабли
на рейде, если мы не покинем порт. Капитан первого ранга Руднев — ой, паря,
золотой души человек, как отец наш родной — собрал нас и грит:
«Ребятушки-солдатушки, с боем прорвемся в Порт-Артур? Прорвемся, братушки!
Прорвемся!» Дед Василий заскрипел зубами и проглотил подступивший к горлу ком. —
Японцы превосходили нас в силе, у них было 6 крейсеров и 8 миноносцев. В бою у
острова Иодолма два крейсера и один миноносец мы потопили у них, но «Варяг»
получил тяжелое повреждение — на мину нарвался. 122 человека потеряли мы тогда и
сразу, чтобы не допустить захвата кораблей, затопили «Варяг» и взорвали
«Кореец». Не помню, сколько болтались в воде. Немецкие корабли проходили мимо,
не брали, американцы тоже не брали, потом нас, оставшихся в живых, кое-где
подобрал французский корабль и доставил в Одессу. Потом нас повезли в
Севастополь, потом в Петербург, где отслужили всем молебен, потом меня отправили
служить в Кронштадт.

За боевые отличия Василия Парилова наградили двумя медалями — серебряной и
бронзовой — и двумя Георгиевскими крестами, III и IV степени».

Революция. Кронштадт

« — Не от сладкой жизни моряки на броненосце «Потемкин» восстание учинили, —
убежденно заявлял дед Василий. — Унижали и оскорбляли нас шибко тогда, и кормили
плохо, и в морду били только так... наотмашь. Солдаты и матросы восстали в
Кронштадской крепости тоже. Стянули к крепости уйму правительственных войск,
подавили восстание, сотни участников Кронштадского возмущения судили военным
судом и приговорили к разным срокам заключения в крепости и тюрьме, выслали на
каторгу. Прослужил я всего около двенадцати лет, и меня демобилизовали. Вскоре
Первая мировая грянула, и я пехом пошел домой... Пехом на войну отправили, пехом
и с войны вернулся, — усмехнулся дедушка Василий. — Домой хотелось — землю
пахать и сеять некому было. Мужики словно с цепи сорвались, дрались... Думать же
надо было о Родине, как тятя нас учил. Дунюшку свою хотел поглядеть, какая она
выросла. Когда я уходил, ей годков восемь было».

Дунюшка-невеста

« — В том одна тысяча девятьсот втором годе нас из Братской волости многих в
солдаты забрали. Проводы были большие: провожались всеми деревнями, дворами и
улицами. Прощались и с родителями, и с девками... Кто с кем целовались. Кое-кто
из баб голосил; пели, гармошки все время наяривали плясовую... Девки у меня
тогда ишшо не было. И тут я увидел маленькую, худенькую девчоночку, такую
глазастенькую, с косичкой; сердце у меня как-то екнуло, а она стоит, моя
Дунюшка, всем нам ручонкой машет... Подошел я к ней, руку на плечико положил и
говорю: «Расти, Дунюшка, большая, невестой моей будешь, обязательно жди меня».
Сказал при всем честном народе, как клятву дал... Служить у нас в роду было
принято верою и правдою царю и Отечеству... Так что — грудь в крестах или голова
в кустах.

И пошли мы от одного дома пешком прямо до Владивостока. Когда дошли до
Нижнеудинска Иркутской губернии, там нас уже всех погнали этапом, как
арестованных, а мы втайне надеялись, что нас повезут, хотя бы на лошадях.
Питались мы плохо, ели что попало, одежонку на себе всю поистаскали, хлеб
доставляли только мороженый, почти половина поумирала дорогой. Но а когда во
флот нас уже зачислили, тут мы ожили. Одели, обули нас и кормить лучше стали,
даже выпить давали... Меня назначили старшиной на крейсер «Варяг». Это потому
что грамоте был обучен. За обучение свое Мацкевичу Михаилу Михайловичу (ссыльный
поляк у нас жил, священником служил и грамоте нас обучал, кто хотел и кто ходил
в церковно-приходскую школу) спасибо».

Супротив мужиков

« — Пришел я домой после демобилизации раненый, контуженный, но надышаться и
нарадоваться не могу родной сторонушкой. Глянул на свою Дунюшку, сердце
запрыгало от радости и тревоги, — говорил дедушка Василий, — расцвела моя
девочка, как верба весенняя. Думаю, а поглянусь я ей такой усталый, больной да
заросший бородой?.. Зажили мы с ней, однако, душа в душу. Господь пригоршню
семечек всыпал нам в карман. И посыпались у нас детишки, как семечки, один за
другим. А тут опять голод, коллективизация на нас свалилась. Опять море крови,
банды появились, житья никому от них не было. В Верхнее-Суворово у нас
отсиживался белогвардейский офицер, поручик Пожидаев, сговорил он мужиков в
округе Верховья Ангары установить советскую власть без коммунистов и
большевиков, и пошли они стеной... Забирали в свою банду насильно, кто не шел с
ними — расстреливали на месте, приказывали отдавать им все вкусное съедобное...
Меня чуть не убили, — вспоминал Василий Петрович. — Болел я тогда, раны мои ишшо
кровоточили. Вижу, не справиться мне с ними, и притворился ишшо больше, чем
болел, — признался он. — Отпустили, а че натворили в других деревнях, особенно в
Громах: врасплох захватили, всех коммунистов и комсомольцев расстреляли. А потом
началась такая тирания времени, что всю душу и мозги обожгла. Было, конечно,
предчувствие большой беды, но той трагедии, которая случилась, никто не ожидал,
— тяжело вздохнул дед Василий. — Вновь начали тиранить мужиков. Борьба с
кулаками и подкулачниками, а потом с врагами народа людей сделала совсем
очумелыми. А какие в Сибири кулаки? Не было в Сибири кулаков, батраков. Лентяи
были, работящие люди были, которые с поля-то не уходили, денно и нощно работали
как проклятые, — рассуждал дед Василий».

Опять война

« — Как мы только ее выдюжили, сердце кровью обливалось. Просился я на войну
шибко, не взяли по возрасту меня, — с досадой говорил дедушка Василий. — Сынов
своих отправил за себя. Нас по деревням-то по одному да по два где старика
только и осталось всего из мужиков-то... Вместе с бабенками тянули, как лошади,
тяжеленную тыловую поклажу. Все для фронта, все для победы. Ох-х, жизнь была
очень тяжелая, что в городе, что на селе, но редко кто роптал — была твердая
вера в победу, в то, что война кончится, вновь отстроимся, жизнь станет лучше,
хотя бы сытнее... Казалось, что жить будет можно, но, видимо, только казалось...
А тут на тебе — затопление...

В былом у нас было полно мук и зла, грядущее светлое в тумане, а сегодня
нелюдями остаемся — людями без родины и свободы. Не знаю как вы, молодежь, а
сибирский крестьянин хочет быть свободным не иначе как владея собственной
землей. И землю у него отняли да водой все затопили. Тайгу извели, лесные дары
водой залили... Как же это может сдюжить душа-то человечья?.. — заключил нашу
беседу дедушка Василий».

Ради огней больших городов...

Первого сентября 1961 года навечно погрузились на дно Братского водохранилища
прибрежные поселения Ангары: Суворово, Парилово, Арефьево, Шумилово, Громы,
Баля, Мока, Шаманово, Романово и другие — во имя большой энергетики, больших
заводов и больших городов. «А дедушка Василий, как он сам говорил, стал жить
теперь с оторванным сердцем. Селяне сказывали, что дед уходил на косогор, на
высокую отметку затопления, косил там сено, ставил копны, а к закату дня бродил
по затопленным местам, вздыхая и тихо напевая: «Эх, река, река, река, ты моя
зазнобина...» Потом сидел все и сидел напротив утопленной деревни, ночь — не
ночь, как пристылый. Шибко горевал и даже украдкой плакал», — пишет о своем
герое и печалится вместе с ним Тамара Феофановна Филиппова.

Василий Петрович Парилов пережил свою эпоху и, можно сказать, на своих ногах
на 99-м году ушел из жизни. Он похоронен в поселке Чистом Братского района.

«Хотите память о нас стереть совсем, че ли? — все недоумевал он. — Какому-то
дураку, Ивану лешему, пришло на ум изменить даже названия поселений. Вместо
Суворово — Чистый, вместо Громы — Южный... Зачем? Нельзя забыть что загублено.
Родина, паря, не пустой звук...»

* * *

— Нас, жителей ангарских деревень тянет наша малая родина, сгинувшая в пучине
моря, — признается Тамара Феофановна.

Переселенцы до сих пор собираются вместе, навещают отеческие могилы, вернее
то, что от них осталось. И все вспоминают и вспоминают.

— Свою деревянную деревеньку я часто вижу во сне и, доведись возможность
вернуться, на карачках, но пополз бы туда... — говорят старики. — Там я помню
все улочки и проулочки, и она, моя родненькая, вся в белом черемуховом цвете все
стоит и стоит перед глазами...

Метки:
baikalpress_id:  36 281