Фельдшер с 1945-го

Лидия Тимофеевна Шестаева в 1948 году окончила Иркутскую фельдшерско-акушерскую школу, а в 1960-м первой из медицинских работников приехала на строительство Байкальска, чтобы лечить людей

Окончание. Начало в № 19

С Лидией Тимофеевной Шестаевой до сих пор здоровается пол-Байкальска, ведь
многим она спасла или подарила жизнь. Что в полевых условиях ударной секретной
стройки было совсем непросто. Ее пациентам самим сейчас по многу лет, но своего
первого фельдшера они помнят. Новых жителей молодого города Лидия Шестаева, эта
маленькая выносливая женщина, принимала на свет прямо в палатках у озера:
сколько младенцев впервые прокричало у нее на руках — и не перечислить!

Встречи на бревне

— В марте 1960 года моего мужа-крановщика из Подкаменной направляли в
Шелехов. Но до нас донеслось: «Ой, Солзан, Солзан! Такая стройка!», и он поехал
сюда, на берег Байкала, — рассказывает Лидия Тимофеевна. — Сначала какие
механизмы? Никаких! Плотником на стройку! Жил на квартире в Утулике, а я
продолжала работать в Подкаменной. А тут для строителей надо открывать лечебное
учреждение летом, фельдшера принимать. Вспомнили про меня — мол, у Шестаева-то
жена зав фельдшерским пунктом в Подкаменной. В июне 1960-го я была переведена в
Слюдянский райздравотдел. С первых дней вам рассказываю: байкальская вода течет,
кладовочки — домиков никаких нет, строятся. Клуб, магазин — все рядом с
Байкалом. Промплощадку сначала хотели сделать близко у берега, до сих пор даже
некоторые блоки валяются, но оставили только канцелярию. Площадку перенесли —
нельзя. И вот, значит, палатки, в них рабочие... А в основном-то город строили
солдаты — два полка, и заключенные.

Меня оформили, живу в Утулике. Прихожу к председателю сельсовета, фронтовику
Ивану Петровичу Филиппову: помогайте, надо пункт создавать! «Сейчас поедем в
Выдрино, — говорит, — там какие-то шкафы я видел, поищем стол... Насобираем».

В это время на стройке: подсобная кладовка, мой муж со своим земляком в этой
будочке находится, нары. Прямо в подсобке они сделали мне полочки, притянули
бревно, я все закупила для первой помощи, то, что надо для перевязки, и, кому
плохо, укладывала на эту «кушетку»: и сердечные делала, и в чувство приводила, и
зашивала. Вначале-то мне еще пришлось работать в Утулике — фельдшером, там
полечу, а потом бегом сюда, на это бревно. Вот такая была работа. Старые
подсобки, по-моему, и сейчас стоят — по Набережной улице. Когда потом первые
домики в ноябре сдавались, мы стали их заселять, мне дали квартиру рядом с
фельдшерским пунктом. По соседству жил электрик с семьей. Тогда в поселке стоял
движок — где сегодня магазин «Байкал»: энергию подавал, провода по кустам-веткам
были разбросаны.

Вместо скорой — самосвал

— Фельдшерский пункт как смогли — по-быстрому организовали, я мешками с
санитаркой на себе возила медикаменты. Все на своем горбу — от кружки до судна и
бачка. Вот так начинала. Машин-то не было совсем — только у главного инженера
уазик.

Роды я принимала в палатках, землянках или на дому. На промбазе, где сейчас
Бабха и дачи, стояли палатки, там же находился автопарк — машины грузовые,
которые нужны для стройки. Прихожу на роды — все уходят. Помогу — пешком
обратно. Потом своими ногами каждый день к роженице — мою ее, проверяю, за
ребеночком смотрю. Родов было много.

Такая стройка — всероссийская, и каждую неделю меня вызывали в райисполком,
докладывать! А строители называли с уважением: врач! А я? Какая-то курточка
старенькая на мне, о Господи помилуй! Всю жизнь нужда — хотя и Володя, и я
работали не покладая рук. В Подкаменной, помню, мама 35 рублей за санитарку
получала, а я, фельдшер, 45 рублей, десятку платили за заведование. Я мыла за
маму и еще халаты стирала. Какие это деньги? Почему-то мы бедно жили всегда.

Так вот: здравпункт дали, а машины нет — без нее плохо. Ноябрь 1960-го.
Первое расселение домиков, мы свои манатки пакуем, приходит мужчина и говорит:
«Жене плохо, умирает, приступ случился. Помогите, пожалуйста!» Я бегом, а у нее
внематочная беременность, и труба уже лопнула. Машины нету, на улице ноябрь!
Говорю мужу: «Ищи какой-нибудь самосвал». И ни телефона никакого — позвонить в
Утулик, что я привезу пациентку и ее надо в больницу в Слюдянку, чтобы бригаду
собирали. (Вот какие надо было нервы! Сейчас вспоминаю, у меня даже мурашки по
голове). А женщина — в обморок, сознание теряет, на резкие боли жалуется. Я ей —
сердечные, сердечные. Слава Богу, муж пригнал самосвал: он, его больная жена, я
— в три погибели согнулись, в кузове трясемся, на дворе ночь.

В Утулике дежурная на вокзале видит: женщину надо срочно в больницу.
Останавливаем первый попавшийся товарняк — так мы уже делали не раз. И вот едем
на этой платформе в ноябрьский холод, я в болоньевом плащике, застудилась — это
же не вагон... В Слюдянке на третьем пути нас остановили, с носилками встретили,
через эти три состава еще носилки перебрасывали, занесли в железнодорожную
поликлинику. Говорю дежурной сестре: «Сделайте обезболивающий укол, а то ведь
умрет больная...» — «Вы к нам не относитесь —- везите ее в городскую больницу!»
А как до нее доберешься? Звоню в город: машина — в Сухом Ручье, там тоже срочный
вызов. Я сразу в милицию. Когда нас учили, говорили: любой транспорт
останавливать! Прибежала в милицию, кричу: «Женщина погибает! Какую-нибудь
машину срочно до городской больницы!» Моментом — две машины сразу. А в городской
больнице нас уже ждали. Все, слава Богу, обошлось, но крови было много —
черпали! У женщины 13 лет не наступала беременность после первых родов, и такое
случилось — ни раньше ни позже.

Резаные и колотые

— А второй случай у меня был — резаный, — продолжает вспоминать Лидия
Тимофеевна. — Парень сам пришел в мою будку. Да еще один такой, порезанный,
однажды заходил к нам домой, маму перепугал — весь в крови, раздетый...

Повезла я его, водитель чуть подвез, до Солзана, остановился и ушел. Думаю,
ну, может, в туалет... Не идет! Я в палатку: «Ребята, кто нас привез? Человек
погибает — с кровотечением, рана в легком. Довезите до Утулика — мы еще на
половине пути!» Никто не встает. Я поднимаю одеяло: женщина! Кто как, спит
народ... Зову-зову, так никто и не отозвался. Выхожу к больному: «Нести я тебя
не могу, сам ты не дойдешь, что делать будем?» Он говорит: «У меня один шофер
есть знакомый!» Уговорил его кое-как — добрались до Утулика. И тоже нас на
товарняк, и тоже бригаду, и, слава Богу, парня спасли.

Его в драке порезали. Но криминал тогда не процветал — совсем не так, как
сейчас. За все мое время одно легкое резаное только и было. А в остальном мелкие
раны: разбили губу — зашила, это не страшно. А заключенных держали под
контролем, за проволокой. Я их не лечила — Боже упаси, у них своя медицина.

На ногах 24 часа

— С машиной для здравпункта помогла комиссия. Приехали однажды в составе трех
человек, во главе с заслуженным врачом-педиатром и депутатом райсовета Лидией
Григорьевной Шкицкой. А у меня три беременные сидят, надо везти — не на чем.
«Как это так? Пункт дали, машины никакой...» Комиссия нажала на строителей, они
выделили УАЗ.

До этого мне не раз приходилось просить уазик у главного инженера нашей
стройки, литовца: тяжелых больных все равно надо было транспортировать. Он
частенько ворчал: «Откуда этот фельдшер на мою голову! Я совсем не пользуюсь
своей машиной, ты меня все время оставляешь без транспорта...» Пока однажды я
его дочку, лет 8—9, не повезла. У нее была очень сложная ангина, похожая на
дифтерию: налет, гнойные пленки... Климат-то сырой, она и простыла. Я вся от
страха перетряслась, уколы ставила — ведь дифтерия означала смерть.

Чего только не пришлось видеть — подпольные аборты, например. Вызывают ночью,
прихожу: она лежит с кровотечением на полу на фуфайке, ребенок пяти месяцев под
фуфайкой — весь раздавленный, голова сплющенная, ой-ой! В больницу ее — вот
такие случаи были. — Спать хотелось все время — на вызова бегала и днем и ночью,
— говорит Лидия Тимофеевна. — После машины в райздраве пообещали: дадим
акушерку. Добавили двух фельдшеров, и мы работали уже втроем — дежурили по
очереди.

А потом прислали врача Веру Николаевну Загородникову. Когда появился доктор,
открыли первую поликлинику на улице Речной, со стационаром на 50 коек. Шел
февраль 1962 года.

***

Долгие годы Лидия Тимофеевна еще лечила байкальчан, работала в байкальской
медицине — ее трудовой стаж 38 лет. Но, как сейчас, встают перед глазами далекие
60-е — тяжкий фельдшерский труд в полевых условиях всесоюзной ударной стройки.
«Знаете, а ведь у меня не было ни одного смертельного случая — ни взрослого, ни
новорожденного, и никакой инфекции и эпидемии», — через полвека гордится
она.

Загрузка...