Минное детство Володи Потравко

За годы войны молодой токарь Иркутского завода имени Куйбышева вместе с напарником выточил детали для 4 тысяч минометов

Война лишила их самого счастливого периода жизни — детства. Вместо того чтобы беззаботно играть во дворе, учиться и получать первые любовные признания, они скрывались от фашистов в оккупации, уничтожали врага на полях сражений, а также работали на заводах и фабриках, обеспечивая своих отцов и старших братьев обмундированием, оружием и боеприпасами. Позже в некоторых городах России, Украины, Белоруссии, Польши поставят памятники детям войны. Правда, большая часть этих монументов посвящена или героически павшим на фронте, или невинно убиенным в оккупации... Необходимо увековечить и подвиг тех подростков, кто в годы войны сутками стоял у станка, считает Владимир Михайлович Потравко. Сам он всю жизнь проработал на заводе имени Куйбышева — начинал в 1942 году 15-летним учеником токаря.

Несахарное детство

Володя Потравко встретил июнь 1941 года на Украине, в еврейской деревне Нагартав Березнеговатского района Николаевской области. Парень только окончил седьмой класс, и его жизнь, которая до того была отнюдь не мазана медом, вроде как начала немного исправляться. Но все опять испортила война...

— Родился я в 1926 году в поселке Снегиревка все той же Николаевской области. Мои родители умерли, когда я был еще мальчишкой, — вспоминает Владимир Николаевич. — Сначала не стало мамы, потом папы. Я их почти не помню — так, смутные очертания. Меня и двух моих сестер отправили в детский дом. Условия там были не сахар: голод, холод, болезни... Дети постоянно умирали, и их буквально штабелями складывали рядом со зданием. В силу своей молодости я сначала даже понять не мог, что это за куклы. Страшное осознание пришло позже.

Чтобы хоть как-то разгрузить переполненный детдом, некоторых его воспитанников отдавали на содержание в колхозы. Так мы с сестрой Анной попали в общину Нагартав. Жили в еврейской семье. Нас кормили, одевали, мы ходили в местную школу. Наша старшая сестра Елена к тому времени уже уехала учиться на медика. Она была призвана на военную службу в первые дни войны. Участвовала в обороне Севастополя, победу встретила в звании подполковника медицинской службы. Потом жила в Евпатории.

 Когда стало ясно, что оккупации не избежать, мы погрузили свой нехитрый скарб в кибитки, сооруженные на манер цыганских, и отправились в эвакуацию. Фронт буквально преследовал нас по пятам — обоз шел в двух-трех километрах от линии боевых действий. Видели, как отступали солдаты Красной армии — грязные, небритые, голодные и страшно уставшие. Видели последствия массированных бомбардировок: повсюду валялись человеческие останки, некоторые тела были просто разорваны в клочья, убирать же их было некому. Дошли до Днепра, до большой переправы. В первую очередь здесь пропускали военных, только потом гражданских. Нам повезло — сумели без больших последствий перейти на другой берег... (Заметим, что далеко не всем беженцам удалось преодолеть названную выше водную преграду. Многие, пропуская военных, стояли по нескольку дней табором возле переправ, а затем, отчаявшись, решили вернуться в родные пенаты, в надежде что оккупанты не звери: немцы вроде как культурная нация. Как же они ошибались!.. О зверствах фашистов в Украине уже много писано-переписано. Здесь убиты и замучены миллионы мирных граждан. Не миновала злая доля и жителей еврейской деревни Нагартав.

Вот воспоминания одного из свидетелей тех кровавых событий: «Это было 14 сентября 1941 г. В воскресенье в 3 часа утра их вывели и стали сгонять в нагартавский клуб. В 7 часов утра начался расстрел, а в 10 часов бандиты уже закончили свою работу. По неполным данным, погибло 867 нагартавцев, а расстреливали всего два эсэсовца, остальные — русские, изменники Родины, 10 человек. Расстреливали голых, вместе стариков, женщин и детей — две ямы возле больницы, две ямы возле дома, где раньше жил наш Шмулик, т. е. в природных балках...»)

По дороге в Сибирь

По иронии судьбы обоз, в котором находились Анна и Владимир Потравко, немного оторвавшись от линии фронта, прибыл в село Бекетное Ростовской области, в котором жили так называемые русские немцы. Впрочем, к приезду беженцев населенный пункт был уже пуст...

— Когда 15 наших повозок заехали в село, там еще печки были теплые, — продолжает Владимир Николаевич. — Здешние обитатели буквально за пару дней до нашего прибытия в спешном порядке были высланы. Куда — не знаю. Да мы тогда об этом особо и не думали... (По архивным данным, большую часть русских немцев выслали в Казахстан. — Прим. авт.)

— Прожили в Бекетном мы недолго. Когда наши войска оставили Ростов, мы снова собрали пожитки, забрали скот и отправились дальше вглубь страны. В Калмыкии, где в ту пору было полное безвластие, нас ограбили, забрали всех племенных лошадей. Сами кое-как вырвались из рук местных бандитов, которые совершали злодеяния, переодевшись в форму бойцов Красной армии. Доехали до Дагестана. Остановились у реки Терек. Помню, там мост был необычный — на воде установили большое количество плавсредств, соединили их досками, и через это сооружение машины, тракторы ходили. Кстати, я здесь чуть не утонул. Плавал неплохо, вот и решил перемахнуть через Терек, но не рассчитал сил, едва выплыл. С тех пор воды боюсь...

В Махачкале мы сдали всю оставшуюся у нас скотину местным властям, а сами на паровозе поехали в Баку. Оттуда пароходом через Каспий — в Красноводск (ныне город Туркменбаши). Там скопилось большое количество беженцев. Был организован сборный пункт, где всех регистрировали. Пребывание в Туркмении запомнилось прежде всего страшной жаждой. Вроде и вода рядом, но ее, соленую, пить невозможно. Мы, пацаны, добывали драгоценное питье на станции — лазили под цистернами, в которых воду военным привозили, и искали места, где капало. Так и спасались.

У сестры документы забрали (у меня своих еще не было) и дали нам направление в Иркутск. Погрузились в теплушку и поехали.

Шашлык из... крысы

По прибытии в Иркутск беженцев привезли на улицу Литвинова. Здесь, в огромном зале одного из зданий, где народу было просто битком, они прожили почти неделю. Потом Анне и Владимиру дали комнатку в бараке на улице Освобождения — в предместье Рабочем, недалеко от тюрьмы.

— Меня взяли на завод Куйбышева учеником токаря, — рассказывает ветеран. — А через месяц наставника забрали в армию, и я уже самостоятельно работал на двух-трех станках одновременно. Было мне к тому моменту лишь 15 лет. Сестра пошла учиться на педагога. Ей, как студентке, давали 600 граммов хлеба в сутки, мне, как рабочему, — 800. Это была вся наша пища. Платили, конечно, зарплату, но особо на нее не разгуляешься — продукты были в большом дефиците, а потому очень дорогими.

Ели очистки картофельные. Жарили на олифе — ею на заводе обрабатывали некоторые детали мин. А иной раз парни из литейного крыс наловят и шашлыки из них прямо там, в цехе, делают. Придешь к ним, а они смакуют: тебе ножку, тебе... Полегче стало, когда в 45-м начали суп давать на обед.

Работали буквально на износ. Станки не останавливались круглосуточно. Мы с напарником, а им был Василий Михайлович Выборов, сменяя друг друга, стояли у них по 12 часов. Выходные по заводу объявлялись крайне редко. Ну, может два-три дня в месяц. Все остальное время — тяжелая, каторжная работа. Часто даже домой после смены не ходил — заваливался спать там же, в цехе, возле калорифера. В таком режиме мы существовали три года.

Радостей жизни почти никаких. Со сверстниками общался в основном по ходу работы — на заводе трудилось много подростков. Например, во втором цехе работали девчонки 14—16 лет, человек, наверное 15—20: стояли конвейером, доводили до ума болванки мин, которые отливали в восьмом литейном. Сам я находился в пятом механическом — мы стволы и казенники для минометов делали.

Главным развлечением ребят на заводе была игра «зоска». Брали кусочек свинца, запаивали туда пучок волос и получившийся снаряд ногой подбрасывали. Один набивает, а другие следят, чтобы мастера поблизости не было. Шибко нас ругали — ведь это нарушение трудовой дисциплины.

История с фотографией

Они всегда ходили в передовиках: их имена с доски почета, озаглавленной в духе того времени — «Они работают для фронта», не снимали. Давали по 200, 300, а то и 400 процентов плана. По самым скромным подсчетам, вклад Владимира Потравко и его напарника Василия Выборова в Великую Победу составил примерно 4 тысячи минометов. Каждый день заводская лошадка вывозила три готовых изделия в деревню Искру — на пристрелку.

— Как-то раз отправили меня и еще двух парней на шпальную ветку, разгружать трубы для минометов, — начинает новую историю Владимир Потравко. — На дворе зима, а потому нам выдали теплое снаряжение, включая валенки. Своих-то не было — по тем временам роскошь. Ходил в брезентовых ботинках на деревянной подошве. Вернулись в цех, гляжу — недалеко от моего станка стоят какие-то молодые люди, улыбаются, с мастером шушукаются. Оказалось, корреспонденты — Соловьев и Штейнберг. Встаньте, говорят, к станку, мы вас сфотографируем. Я хотел валенки снять, они, машут: не надо! Встал к выключенному аппарату, сделал вид, что работаю. Щелкнули меня несколько раз, сказали спасибо и ушли. Снимок тот я увидел только спустя три десятка лет, в начале 70-х, когда его напечатали в буклете, посвященном юбилею нашего завода. А еще через 30 с небольшим лет (в мае 2007-го) он появился уже в вашей «Копейке»...

Естественно, как и многие парни и девушки того времени, мы рвались на фронт. Помню, начитавшись в газетах о подвигах Зои Космодемьянской и других героев-комсомольцев, мы с товарищами отправились в военкомат, записываться в добровольцы... Военком нас с позором выставил, да еще и наорал: как вы, такие-сякие, кричал, смеете проситься на фронт, когда вы и стоять-то как следует не умеете! «Да вы дезертиры! Люди там гибнут, потому что у них оружия не хватает, а вы здесь околачиваетесь, вместо того чтобы работать. Ваш фронт сейчас здесь!» Ну и все в таком духе... Тут и мастер за нами прибежал, потом сам директор завода. Шороху было! В общем, едва в кутузку вместо армии не загремели.

Памятник детям войны

Каждый день в определенное время в цехах завода останавливали все станки и на полную катушку включали громкоговорители радиосвязи — слушали сводки с фронта. Так было и 9 мая 1945 года. Когда объявили о том, что война закончилась, все обнимались, плакали, целовались. Потом был большой митинг...

— Столько лет прошло, а я все не могу забыть о тех трудных годах, — завершает свой рассказ ветеран. — Дети войны — так нас впоследствии окрестили. Жаль только, что забыли подкрепить это звание какими-то серьезными материальными благами. Я не о себе — мне ничего не надо, всего в этой жизни добился своим трудом. Но ведь есть те, кто нуждается в помощи — большей, чем льготный проезд на транспорте и другие мелочи... Многие из тех девчонок, которые сутками стояли у станков, остались бесплодными — дали себя знать сквозняки, запыленность и загазованность заводских цехов. Большая часть этих детей войны не дожили даже до пенсии. Их скосил силикоз легких — самая распространенная в послевоенные годы болезнь.

Вот у нас в Иркутске нашли средства на установку памятников царю, Колчаку, Похабову, другим персонажам. Почему бы теперь не выделить деньги на возведение мемориала, посвященного подвигу детей, которые, работая в тылу, приближали светлый миг победы?

 ***

 После войны Владимира Потравко, который с 1943 года являлся комсоргом цеха, направили в Ленинград на курсы Высшей школы профдвижения культмассовых работников. После ее окончания он был избран секретарем комитета комсомола завода имени Куйбышева. Когда вышел из комсомольского возраста, работал заместителем начальника цеха (к тому моменту уже получил диплом машиностроительного техникума), потом был назначен начальником цеха — сначала руководил механическим, позже инструментальным. На пенсию уходил с должности замдиректора завода...

Загрузка...