Перемирие с уголовниками

Старый иркутский опер, матерый сыскарь, начальник районного угро — в 60—70-е он распутывал дела особой важности. Не раз стоял под пулями преступников, стрелял в них и брал собственноручно, был грозой маратовского и радищевского блатного мира. На задержаниях вел себя отчаянно и бесстрашно. Коллеги и сейчас подтвердят: в темные подвалы и дворы заходил первым. Его уважали, за ним шли, но и боялись: за словом в карман он никогда не лез, даже с начальством был дерзким и прямолинейным, если этого требовала ситуация. Сегодня герой наших прошлых публикаций вспоминает, как система, в которой приходилось работать, била по рукам, а порой и ломала людей — милиционеров советской эпохи.

Гребаные проценты

— Из моего отдела вышло 18 полковников милиции, как-то мы собрались и подсчитали, — гордо смолит сигаретой «иркутская легенда». — Ведь это же показатель! Они начинали лейтенантами — кто младшим, кто старшим, пацанами приходили на оперативную работу — становились мужиками. 14 инспекторов и старших инспекторов уголовного розыска находились в моем подчинении, сюда же прибавь от 24 до 30 участковых.

Район-то у меня был, не дай Бог, — частный сектор: через дом — вор, насильник или грабитель. А меня подравнивали под гребешок — под гребаный процент так называемой раскрываемости преступлений:

— Уж постарайся... — поучали.

Был один зам, «штабной», который, встретив меня, постоянно пускался в рассуждения:

— Я тебя, дорогой, уважать перестану, если ты процента не дашь. Ведь умеешь, можешь, ну-ка поднажми! — напутствовал он. — Посмотри на соседей — как ребята работают, отличные цифры выдают!

Конечно, вежливо на такие речи отвечать не всегда удавалось, на меня жаловались генералу Жданову: грублю начальству. Бумажки, цифры... Один выходит на полпроцента вперед, начинают давить на остальных. И ты спрашиваешь, что нас сгубило? Система! Помню даже такой случай. Ушел бывший председатель Октябрьского райисполкома Ким Евгеньевич Горбунов, флотский, лучший друг нашего начальника — генерала Жданова. Оба воевали, вместе на флоте служили. Иногда я вывозил их на карьер за Солнечный на своей машине — Алексей Степанович просил. Часы доставали, расстояние 25 метров — кто чьи собьет, тот и выиграл... Но это просто лирическое отступление.

Так вот: после Кима Евгеньевича назначили какого-то нового. Проводит у нас совещание — по итогам оперативно-розыскной деятельности за тысяча девятьсот такой-то год. Председатель райисполкома в пределах района — верх власти. Перед ним весь оперативно-начальствующий состав РОВД — только офицеры присутствуют, в дверях офицеры стоят, больше никого.

— Это как же можно понимать? — начинает негодовать новый предрайисполкома. — У нас рабочие завода имени Куйбышева (он тогда еще функционировал) выполняют план на 103, а некоторые цеха — даже на 107 процентов. А вы?

После этих слов у нас зал головами лег. Как можно раскрываемость оценивать такими цифрами? Чтобы получилось 107 процентов, к одному убийству у меня в отчете еще должно быть 0,7. Вообще, как я могу дать больше, чем 100 процентов? И это сказал с трибуны высший представитель советской власти района! Ну как я должен был смотреть на тех, кто нами командовал? — горько заключает старый мент.

Диктатура народной власти

— Первый урок, что такое советская власть, я получил много лет назад — году в 1962-м, — продолжает дымить сыщик. — Еще на Алтае работал, нам приказали: надо организовать патрулирование — что-то угонов автотранспорта много стало. Личных машин в основном ноль, угоняли государственные, естественно.

Около магазина стою в штатском, жезл в рукаве. Подъезжает «Победа» ГАЗ-М20: двое остались, двое вышли. Зашли в магазин. Что там гадать, что они выносят? Бутылки — в авоське видно насквозь. Садятся в машину. Чуть-чуть отъехали, метров 10 от крыльца, в распечатку и пьют — все четверо. Мне интересно стало. Подхожу: «Что, граждане, пьете?»

— Пьем! А тебе чего, парень?

Конечно, видят салажонок — молоденький, румяненький, только после армии.

— Извините!

Жезл и корочки достаю — так и так.

— Придется проехать, — объясняю.

— Запросто!

Отошли к машине, по газам — и вперед, без меня! Идет ГАЗ 93-й — быстрый такой самосвал был. Я его — вжиг! — жезлом останавливаю. Парня сталкиваю с водительского сидения: «Извини! Я поведу машину». Газанул. Через два квартала достал их. Самосвал поперек. Они встали.

— Так, приехали! — говорю. — А теперь поедем дальше! В райотдел привез, написал рапорт, их задерживает дежурный — в порядке 22-й статьи как подозреваемых в сопротивлении работнику милиции. А назавтра прихожу: «Победы» нет. Я к дежурному: где люди?

— Извини, начальник отпустил.

Я к начальнику:

— Объясните.

— Так один депутатом районного Совета оказался — тот, который был за рулем, — шеф отвечает.

— Ну и что? Он же пил на моих глазах.

Начальник говорит: «А он и не отрицает, что пил. Но он депутатский мандат свой предъявил и спрашивает: «Майор, что держать будешь?» — Не имею права. И с извинениями я его отпустил».

Как ты думаешь, вот при таких полюсах взаимоотношений между людьми можно навести порядок?.. Конечно, нет! — еще раз злится бывалый мент.

Уголовка и уголовники

О том, что сотрудники уголовного розыска ночевали на работе, в фильмах показывали не раз. И это не выдумка для кино: когда надо было раскрывать преступление, настоящие опера свое время на служебное и личное не делили.

— В Иркутск я приехал один — свободный человек. Мне дали общагу, комнату почти в 30 квадратных метров — одному. А поскольку я был без семьи, то перешел жить в райотдел — в кабинет. Оттуда ходил на завтрак, на обед. Обедал чаще всего пирожками. Но как-то сразу повелось: как уйду утром, так вернусь только вечером. У дежурного спрошу, что и как, он скажет: начальник искал.

Тогда кабинет у нас был — представляешь, не очень большая комната, в ней сидят четыре опера, в том числе два старших, и 12 участковых. Каждый вызывал к себе кого-то: для разговора, беседы, допроса, опознания — мало ли для чего. И вот в этом бедламе нужно было раскрывать преступления — это я опять говорю о системе. Почему-то секретари райкомов партии сидели в отдельных апартаментах? А мы друг у друга на головах? Ох, как я их не любил!.. Я любил работу, мне она нравилась. Все, что творилось в районе, было нашим делом! Если человек в погонах рассуждает, когда к нему пришли за помощью, не моя забота, — это не совсем то, что нужно органам. Но нельзя на нас было вешать непокрашенный забор или непобеленные трубы в частном секторе. А ведь перед каждым праздником всех участковых насиловали за эти трубы и заборы — та самая партийная и советская власть.

— Но у вас же тоже была сила, власть в руках...

— Какая власть? Пока ты корки достаешь, тебе череп разнесут. А ведь такое случалось.

Вообще, служба в уголовном розыске, как известно, розами никогда не была не усыпана: почета меньше, чем работы. Однажды отделом, вспоминает мой герой, ловили вора в законе из Радищева: он двоих подельников насмерть зарезал, третьего сильно покалечил.

— Я неделю спал в кабинете, — хмурится опер. — И со мной ребята мои, отборные, четверо. К сожалению, их уже нет в Иркутске. Один, похоже, где-то на Кавказе — потерялся или ушел на ту сторону. Уже будучи уволенным из органов, разуверившись в справедливости советского строя, он вполне мог так поступить — уйти к бывшему президенту Ичкерии. А как иначе, если здесь он не получал удовлетворения от того, чем занимался всю жизнь? А он уже 15 лет отработал в уголовном розыске и видел, что рушится все, ради чего мы сутками не спали, — дремали по три часа на стульях, на табуретках, на столах...

Еще один из моих ребят застрелился — из ракетницы. Почему, до сих пор не знаю. Работал в уголовке, был в то время старшим инспектором угро.

Помню, как его хоронили. На поминках не бывает тамады, но тем не менее ведущий какой-то есть. Шеф у меня как раз болел, и я отвечал за похороны. Представляешь, поминки, комната, и вот сидят, кто пришел, буквой «Г». А парень мой был из Марата: раньше ходил авторитетом у маратовской шпаны. Красавец — метр девяносто пять, служил на Тихоокеанском флоте, мичман, я его так в отделе и называл. И вот длинная сторона стола: сидит вся блатата Марата и Радищева, с кем он вырос, — ну не мафиози какие-то, конечно, но уркаганы весьма солидные. А в «крыльях» — уголовный розыск, справа и слева, и я выступаю.

Обратился я к блатным просто:

— Мужики, я не виноват в том, что мы сидим этим «каре». И мой коллега не виноват, что он был вашим другом и нашим соратником. Поэтому я прошу вас: чтобы неделю в Марата и Радищева не было ни одного преступления.

И ведь не было — ни одного!

А потом ко мне пришел посыльный. Приехал на мотоцикле — на ворованном, кстати. И говорит так:

— Начальник, просили передать — неделя кончилась.

Я говорю:

— Ну и?

— Ну и как всегда.

Трынсь, и улетел, помнится, по Шевцова вверх, хрен догонишь. Тебе все интересно, как можно с ними — кто против закона идет — разговаривать? А вот так: поднимал тост за упокой и попросил блатной мир: дайте неделю в память о товарище. Дали!

Продолжение следует.

Загрузка...