Яхно Тамара Ивановна

Эпизоды из жизни известной иркутской физкультурницы, участницы войны, обладательницы знака «За заслуги перед Иркутской областью», недавно отметившей свой 90-й день рождения

Продолжение. Начало в № 31

По комсомольскому набору

— Приехала в Иркутск и сразу пошла в военкомат, проситься на фронт. Сказали: девчонок не берем, к тому же ты студентка, тебе учиться надо. А через неделю в райкоме комсомола, где у меня были свои люди (знала еще со школы), мне намекнули, что идет комсомольский набор. Схема такая: комитет давал направление на предприятие (а их тогда в городе было много — пимокатная фабрика, швейная, слюдяная и т. д.), там на общем собрании уже решали, кому дать путевку на войну, а кому нет. Добровольцев было очень много... Мне, кстати, заветное разрешение дали прямо от облвоенкомата.

Контроль был очень жесткий: в коридорах военкомата, помню, парни, которых не взяли, сидели по углам, прятали слезы, а девчонки — так те откровенно ревели.

Пройдя отбор и получив желаемое, я, счастливая, выскочила на улицу, а там дождь хлещет. Мне девчонки кричат: «Туфли хоть сними, сумасшедшая!» (Обутку мне отчим заказал, когда на каникулы приехала.) А я им: «Ага, сейчас... Когда я еще в туфельках похожу!..» Так и рванула домой пешком, транспорт-то тогда в Рабочее не ходил. А дорога была — ужас, даже булыжника не было, одна грязь.

Дома мама, выслушав мою весть, снова назвала меня коротким синонимом слова «сумасшедшая», а отчим пошел к своим знакомым мастерам-сапожникам, которые к утру сшили мне добротные кожаные сапожки. На следующий день в военкомате было очень оживленно — в армию уходили рота парней и рота девчонок (это по 100 человек). На дворе — 20 августа 1941 года... Мы, все такие гордые, прошагали по улицам Иркутска до вокзала, погрузились в вагоны и поехали. Потом смотрим — Байкал проезжаем, то есть едем в противоположную от войны сторону... Долгая дорога на войну

— Привезли нас в Читу — в школу младших военных специалистов, на курсы радистов. Причем меня назначили помощником командира взвода — из-за того, видимо, что была постарше многих девчонок, да и за плечами было два курса института. Командир же, младший лейтенант, — выпускник Ленинградской консерватории по классу фортепьяно, из очень интеллигентной семьи. Он нас боялся, наверное, больше, чем немцев. Потому управляться с подразделением, в котором было 46 девушек, пришлось в основном мне.

Через какое-то время нам устроили инспекторскую проверку, там выяснилось, что взвод у меня очень даже приличный: всего две или три девчонки сдали на четверку, остальные — на пятерку. В итоге меня и еще нескольких человек оставили в школе — обучать следующих курсантов, уже парней.

А после того как мой мужской взвод успешно сдал экзамены, дали мне отпуск пятидневный. Приехала в Иркутск: изменения колоссальные, как будто это совсем другой город. Все в шинелях ходят, в телогрейках. Но больше всего меня поразил рынок. Раньше на нем молоко четвертями продавали, мясо — тушами, а омуля — бочками. Теперь же хлеб лежит маленькими кусочками, крупы и другие сыпучие продукты — в маленьких стопочках. Мне заказали в части карандаши — целых так и не нашла, купила какие-то огрызки.

После отпуска отправили меня на армейский узел связи 12-й воздушной армии под Читой. Я к тому времени выполнила норму радиста 1-го класса (до войны специалисты подобной квалификации были только среди полярников). Посадили на связь с Москвой. Дежурили с напарником круглосуточно, по очереди.

Следующим этапом моей воинской карьеры стала должность начальника радиостанции командующего воздушной армией. На машине связи мы тогда всю Монголию объехали. Причем кто-то из руководства, видимо, решил пооригинальничать — собрали чисто женский экипаж. У меня даже шофером девчонка была. Никто при этом не подумал: а как быть, если машина в песках застряла, а вокруг на много километров ни души — даже одинокого всадника не встретишь? Вот и приходилось нам самим откапываться. Потом меня повысили, причем в буквальном смысле: взяли на «Дуглас» (самолет такой американский) бортрадистом. В основном летали с начальником связи командования все той же воздушной армии. Маршрут — от Монголии до Белой.

Замечу, рапорты на имя командующего о том, чтобы меня отправили на фронт, я писала постоянно. Но их заворачивали назад... А потом вдруг пришла радиограмма, что меня вызывают в штаб. Прибыла в Читу, дали мне в руки билет и командировочные... Как потом выяснилось, на 2-Украинском фронте формировался 7-й авиационный корпус. Получили они совершенно новые самолеты американские, «Кобры», набрали летный состав, а вот квалифицированных радистов не было — нужны только специалисты 1-го класса. И тогда уехавший ранее на Западный фронт наш бывший помощник начальника связи майор Цыганков вспомнил о своих сослуживцах. В штаб прислали список с указанием фамилий, всего пять человек. Так вот и сбылась моя мечта о попадании на фронт. Война к тому времени уже шла два года...

В одном строю с героями

— Ехали поездом мучительно долго, потом еще пришлось какое-то время свою часть разыскивать, пока один умный командир не догадался позвонить в штаб фронта. Рассказал о наших мыканиях. За нами сразу выслали самолет У-2.

Корпус наш, которым командовал генерал Утин Александр Васильевич (впоследствии Герой Советского Союза), находился в районе Пятихаток (поселок, расположенный на севере Харькова. — Прим. авт.). Время было как раз накануне операции по форсированию Днепра. Первое время определили меня в штаб, который стоял примерно в 100 километрах от передовой. Войной там и не пахло. Поменяла шило на мыло, подумала я тогда. Работа такая же, как в Забайкалье: обеспечивать связь с Москвой.

Но потом случился неприятный инцидент, благодаря которому меня быстренько спровадили к самой линии фронта. Одному лейтенантику не понравилась вольная, данная нам майором Цыганковым («Моих радистов не трогать, они будут работать в таком режиме, в каком я скажу!»). Он решил немного покомандовать нами, тем более что приписаны мы были к его взводу. Как-то влез в мою машину, когда я работала в наушниках, и, думая, что никто его не слышит, начал нудить: «Приехали тут блатные!..» И все в таком же духе. Мне это надоело, и я двинула его большим таким и тяжелым микрофоном. Да так, что он из машины вылетел в заднюю дверцу. Отработала дежурство, а утром меня в штаб вызывают. Лейтенант, оказывается, докладную на меня написал. Такой шум поднял, что вполне можно было в штрафбат загреметь.

Чтобы не допустить этого, командиры наши оформили меня задним числом в подразделение, находившееся на передовой. Затолкнули в У-2 и вывезли, от греха подальше. От крестничка же моего потом быстренько избавились, отправив в запасной полк.

Так в одночасье я оказалась там, куда мечтала попасть с первых дней войны, — на фронте. Приняла радиостанцию. В моей команде было два шофера, два механика, два радиста и я. Называлось все это группой наведения. Главная обязанность — обеспечить качественную связь для командиров, которые часто приезжали на передовую, чтобы с земли руководить действиями летчиков. Знаете, такого звездного состава, который подобрался в те годы в нашем корпусе, пожалуй, больше нигде нельзя было найти. Что ни летчик, то Герой — Леонид Горегляд, Василий Бондаренко; а то и дважды — Григорий Речкалов, Николай Гулаев... Но всех затмил, конечно, Александр Покрышкин, который к концу войны был удостоен третьей Звезды Героя Советского Союза. Первым в истории страны...

Горегляд, Речкалов, Покрышкин ко времени моего с ними знакомства уже больше командовали, чем летали. Именно они, наряду с генералом Утиным, по очереди наведывались к нам.

Покрышкин запомнился очень серьезным, закрытым, строгим. Говорят, он был очень жестким командиром. Подчиненные его уважали, но думаю, что не слишком-то любили. Впрочем, на войне, наверное, не до сантиментов. Трудно быть веселым и жизнерадостным, когда ежедневно сталкиваешься со смертью. До сих пор у меня в ушах стоит крик летчика Луста, который, падая на подбитом самолете, истошно кричал: «Мама!» До самой земли. До взрыва. Мы все это слышали в микрофонах. Я потом несколько ночей не могла заснуть, вспоминая этот крик.

Смерть Захара

— Часть наша участвовала в форсировании Днепра, потом с тяжелыми боями мы прошли Украину. А вот Молдавию как-то быстро проскочили. Потом застряли в Румынии — недалеко от города Яссы. Следующим пунктом нашей дислокации стала Польша. Попали в страшные бои под Вислой. Немец стоял насмерть. После бомбежек воронки были такие, что, наверное, двухэтажный особняк в них легко можно спрятать...

Здесь у нас случилось непоправимое — погиб наш водитель Захар. Он был самым старшим в нашем отряде. Мы его в шутку даже стариком называли, а ему было всего 34 года. Помню, как на Украине мы заезжали в его родную деревню, где он встретился с сыном. Мальчик родился перед самой войной, и отец его видел только в младенчестве. А тут сам прибежал... Водитель наш потом от переполнявших эмоций на какое-то время даже запил, и мы его с большим трудом вывели из этого состояния.

...Его прошило автоматной очередью, когда он влез на бруствер окопа, чтобы помочь мне забросить антенну на близстоявшее дерево. Получается, что эти пули предназначались мне. Захара увезли в госпиталь. Там врач, который его оперировал, сразу нам сказал, что если этот раненый доживет до утра, то будет жить. Но Захар умер на рассвете...

Продолжение следует.

Загрузка...