Боннэр Елена — жена Андрея Сахарова

Соратница и подруга жизни всемирно известного академика имела диплом Иркутского пединститута; брат ее бабушки, Моисей Рубинштейн, был первым ректором классического университета

Окончание. Начало в № 29

Елена Боннэр — диссидент, правозащитница, трибун. Такой ее знает весь мир. Но далеко не многим известно, что жизнь этой великой женщины связана с Иркутском. Ее родственники по маминой линии жили здесь, работали. Сама Елена, уже будучи ленинградкой, почти девочкой (18 лет) попала на фронт. Случайность или закономерность, но в 1942 году она оказалась в Иркутске, городе детства своей мамы, и сдавала выпускные экзамены в Иркутском пединституте, который когда-то создал брат ее бабушки, Моисей Рубинштейн, — не только первый ректор ИГУ, но и первый руководитель Восточно-Сибирского института народного образования и педфака университета.

Дети за отцов не отвечают

— Я была студенткой вечернего отделения Герценовского пединститута в Ленинграде, — вспоминала Елена Боннэр в своем последнем интервью. — Почему вечернего? Потому что у бабушки было трое сирот 1937 года на руках и надо было работать. Полагалось, чтобы учеба каким-то боком соприкасалась с воспитательной, школьной и прочей работой. И меня райком комсомола направил на работу в 69-ю школу. Это была вторая моя трудовая площадка. Первая трудовая площадка была в нашем домоуправлении, я работала на полставки уборщицей.

То, что я была ребенком врагов народа, не мешало мне быть и активной комсомолкой, и работать в штате райкома комсомола старшей пионервожатой. Меня в восьмом классе выгнали из комсомола за то, что я на собрании отказалась осудить моих родителей. А я, когда отправилась в Москву отвезти им передачи (на 50 рублей раз в месяц принимали, и все), пошла в ЦК комсомола. Там со мной поговорила какая-то девушка (наверное, это было уже после того как Сталин сказал, что дети за отцов не отвечают, а может, и раньше... не помню). И когда я вернулась в Ленинград, меня снова вызвали в райком и вернули мой старый комсомольский билет — восстановили. Когда началась война, Елена Боннэр была мобилизована, как тысячи других девчонок.

— Это большая ложь — про миллионы добровольцев, которые сразу побежали записываться на фронт, — возмущалась Елена Георгиевна, вспоминая пережитое страной в тяжелые годы. — Добровольцев в процентном отношении было ничтожно мало. Была жесткая мобилизация. Всю Россию от мужиков зачистили. Колхозник или заводской работяга — те миллионы, которые полегли «на просторах родины широкой», были мобилизованы. Только единицы — дурни интеллигентские — шли добровольно.

Студентов Герценовского, филологов да литераторов, перед отправкой в действующую армию готовили к фронту, учили воевать. — Некоторые лекции, «поточные», проходили в актовом зале, — вспоминала Елена Георгиевна. — И над сценой актового зала все время, что я там училась, висел плакат: «Девушки нашей страны, овладевайте второй, оборонной профессией». Овладение второй, оборонной профессией выражалось в том, что был предмет «Военное дело». Для девушек было три специальности: медсестра, связист и снайпер. Я выбрала медподготовку. И надо сказать, что военное дело в смысле посещаемости и реальной учебы было одним из серьезнейших предметов. Если ты прогуляешь старославянский, тебе ничего не будет, но если ты прогуляешь военное дело, тебя ждут большие неприятности. У меня как раз к началу войны закончился этот курс, и я была поставлена на воинский учет.

Иркутские пятерки

Окончив курсы и получив диплом, из Ленинграда Елена Боннэр ушла на фронт. — Но надо сказать, что этот диплом я потеряла, — признавалась она. — Когда я уже была старшей медсестрой в санпоезде и наш поезд проходил капитальный ремонт в Иркутске, мой начальник сказал: «У тебя нет диплома, при том что уже есть звание. Иди на здешние курсы и сдавай экзамен прямо сразу, с ходу». Он сам договорился, и я сдала экзамены гораздо лучше, чем в институте; по-моему, там одни пятерки у меня. Так получилось, что у меня иркутский диплом. Было это зимой 1942—1943-го.

— Я из нее помню одну деталь. Поезд стоял на ремонте в депо Иркутск-2. Экзамены сдавали в городе, в помещении Иркутского пединститута, где был расположен госпиталь. В этом госпитале мы работали, там же я сдавала экзамены. Как-то вечером я шла к вокзалу по маленькой улочке, там такие дома, типа пригородных, деревенских, с заборами, и лавочка. И на лавочке сидела девочка лет девяти, закутанная в шубу. Рядом с ней — маленький мальчик. И она пела песню:

И врагу никогда не добиться, Чтоб склонилась твоя голова, Дорогая моя столица, Золотая моя Москва.

Я остановилась и стала спрашивать, откуда эта песня. Я ее до этого никогда не слышала. Она сказала: «А ее всегда по радио поют. И я ее очень люблю, потому что мы из Москвы, эвакуированные». И вот я до сих пор помню эту песню именно с ее голоска. Вечерний заснеженный город, маленькая девочка, и такой чистенький, тонкий голосок...

Кресты на санпоездах

— Моя военная должность вначале называлась «санинструктор». Я оказалась на Волховском фронте — и как-то сразу за пределами блокадного кольца. Я работала на санитарной «летучке». Это такой небольшой поезд из товарных или пригородных вагонов, задачей которого было быстро эвакуировать раненых бойцов и гражданское население, которое оказалось после Ладоги на этой стороне кольца, и довезти до Вологды... Многие из них были доходяги блокадные, их просто сразу же госпитализировали. На этом участке нас очень часто бомбили — можно сказать, постоянно. И путь перерезался, и разбомбленные вагоны, и куча раненых и убитых...

Про глупость одну о наших санпоездах нигде вроде не пишут, а я расскажу. Вдруг приказ — не знаю кого, может, начальника тыла: крыши всех вагонов санпоездов закрасить белым и нарисовать красные кресты. Ширина линий почти метр. Дескать, немцы бомбить не будут. И военный комендант краску выдает всем АХЧ проходящих санпоездов. И девчонки на крышах корячатся, красят. И так хорошо нас бомбить стали по нашим красным крестам. А бомбежка — это и на земле страшно, а в поезде в сто раз страшнее. По инструкции поезд останавливается. Ходячие раненые разбегаются, а ты с лежачими в вагоне остаешься — куда денешься? А потом, когда они отбомбятся и еще на бреющем отстреляются, ходят девчонки по обе стороны от путей и ищут своих раненых, кто живой... Поездили мы с крестами недолго — опять срочный приказ: все крыши зеленым закрасить.

И еще одно было — не страшное, но отвратительное. В каждом вагоне санитар и медсестра. И они отвечают за то, чтобы сколько погрузили раненых, столько и на разгрузке было. Живой или мертвый — все равно. Главное, чтобы никто по дороге не убежал. И ходим мы все из вагона в вагон с ключами. Идешь с перевязочными материалами или санитар два ведра супа из кухни (она была сразу за паровозом) тащит, и на каждой площадке — отпереть, запереть, отпереть, запереть. Такая вот не медицинская, а охранная функция. А если кто-то убежит, это ЧП, и голову моют не только нам, но и начальнику. И тут уж наш замполит от своих шахмат и радио отвлекается и главным становится. И рапорт ты ему писать должна, где, на каком перегоне кто убежал. Ранение описать, чтобы легче ловить было. И вообще, не содействовала ли. А если настоящее ЧП, если горе — умер у тебя раненый, никаких хлопот. Труп сгрузить на первой станции, где есть военный комендант (они были только на больших станциях), его служаки заберут, и все.

Воевали не за Сталина!

— С начала и до конца войны, а потом еще немножко после нее, приблизительно до конца августа 1945-го, я была в армии, — говорила Елена Георгиевна. — Не в штабах, а среди этих самых раненых солдат и моих рядовых солдат-санитаров. И я ни разу не слышала: «В бой за Родину! В бой за Сталина!». Ни разу! Я могу поклясться своими детьми, внуками и правнуками. Я услышала это как полушутку-полуиздевательство после войны, когда с нас стали снимать льготы. За каждый орден, за каждую медаль платили какие-то деньги — я забыла сколько: пять, десять или пятнадцать рублей. Но это было хотя бы что-то. Всем давался раз в год бесплатный проезд на железнодорожном транспорте — это было что-то. Еще какие-то льготы. И с 1947-го их стали снимать. Пошел указ за указом: эта льгота отменяется с такого-то числа. Через пару месяцев другая — с такого-то числа. И каждый раз в газетах крупная ложь: «По просьбе ветеранов» или «По просьбе инвалидов войны». И вот тогда появился шутливый лозунг: «В бой за Родину! В бой за Сталина!..» И я не знаю, что вообще думают те случайно оставшиеся еще живыми ветераны, почему они не скажут: «Мы не говорили этого! Мы кричали «...вашу мать!» А раненые, когда невмоготу, кричали: «Ой, мамочка!» — жалостно так, как малые детки.

65 лет после войны

Елена Боннэр считала, что на войну уже 65 лет списывают, что страна — не власть и люди, к ней приближенные, — живет катастрофически плохо. — Недавно читала очерк о какой-то женщине-инвалиде, которая живет в разрушившемся доме, муж у нее не ходит, на руках на ведро его таскает. В общем, ужас какой-то. И я поймала себя на том, что у меня на клавиатуру капают слезы. Потому что это невозможно. Шестьдесят пять лет прошло! Шестьдесят пять лет — «всем инвалидам квартиры». Шестьдесят пять лет — «всем инвалидам машины». А я знаю, что мои девчонки в Пермской области (у меня почти вся команда была уральская, девчонки в основном пермячки), мои санитарки, те, кто еще не умер, ютятся по каким-то углам. И я тоже, старая дура: приходит Путин в премьеры — это было два года назад — ну я сижу перед своим телевизором, и Путин говорит, я слышу своими ушами, что мы должны в этом году всех инвалидов войны обеспечить автомашинами, а кто не хочет брать машину, мы даем сто тысяч. И я думаю: мне машина не нужна, а сто тысяч нужны. Я, конечно, могу написать: «Дорогой товарищ Путин, где мои сто тысяч? (Смеется.) В чей карман ты их положил?» Бумагу жалко...

Девятое мая сейчас встречаю без радости. Вот достаю школьные фотографии и иду не на сайт «Одноклассники.ру», а на сайт obd-memorial.ru — «Мемориал Министерства обороны». И ищу, где и когда окончили жизнь мои одноклассники.

Загрузка...