На дно будущего моря

На дно будущего моря В седьмой раз отправятся в экспедицию историки из Братска и Иркутска — туда, где построят Богучаны и уйдут под воду старожильческие сибирские деревни

Продолжение. Начало в № 19

Поднимались на вертолете, плыли на катере, тряслись в стареньких уазиках, порой машины ломались прямо посередине дороги. Жили где придется, без горячей воды и удобств. Учились носить накомарники, мазаться пахучим дегтем, без которых нещадно поедала мошка, тучи таежного гнуса. Но день за днем слушали народные голоса, вместе с ними, вспоминая былое, плакали и смеялись. Шли к людям, чтобы сохранить устную историю, родовую память жителей ангарских деревень, приговоренных к затоплению.

Хрупкие документы

— Мы прошли практически всю зону затопления — будущее водохранилище: по Ангаре от Усть-Илимского района до ГЭС, — объясняет Лариса Салахова, кандидат исторических наук, доцент кафедры истории России Восточно-Сибирской государственной академии образования. — В ангарских деревнях, пока стоящих по реке, встречались со старожилами. Наша самая старшая респондентка — с 1917 года, ей было тогда, в 2006-м, почти 90 лет. Нам рассказывали о далеком времени, конце XIX века: вспоминали, о чем им когда-то говорили бабушки, родители. Получается, что бабушкины истории более чем вековой давности эти люди сохраняют и интересно передают.

Для нас было важно услышать не только речь, песни, фольклор, но почувствовать эпоху — как пережили революцию, Гражданскую, коллективизацию, Великую Отечественную войну, чем занимались, узнать, что осталось в семейной памяти разных поколений.

То, что мы записываем на диктофон, обязательно перебрасываем на диски и сохраняем для внуков, передаем в семьи, старшим. Поначалу люди удивлялись, говорили: зачем это надо? Но со временем те, первые, кто отказывался, стали к нам обращаться. Вот недавно мы такой диск передали: «Бабушка умерла, а голоса-то бабушкиного не осталось. Вы записывали интервью...» — «Конечно, специально для вас храним!» Цифруем семейный фотоальбом, создаем фамильный архив в электронном виде. Он хранится в семье у одного человека, но ведь есть возможность разослать снимки куда угодно, по всей стране. Работаем с документами: сканируем, фотографируем — чтобы не пропали. Человек с его судьбой — самый важный документ, но хрупкий: пока живет — несет в себе прошлое. Ведь даже домашний альбом без того, кто знает, на какой фотографии кто изображен, становится просто иллюстрацией, картинкой. Вместе с ним уйдут образы тех людей, которые запечатлены на этих фото: почему именно так они стоят, лежат, сидят, улыбаются, плачут... Поэтому очень жаль — многие старики уже поумирали, надо успевать. А расселят людей из сел-деревень — рассеют их, когда-то тесно живших рядом, опять поменяется уклад жизни, изменит свой ход история.

Ангарские истории

За шесть лет экспедиций накопилось немало впечатлений об увиденном вокруг, услышанном из первых уст: далекие берега — другая жизнь. — Сибирские деревни, в которых вы побывали, отличаются друг от друга? — Конечно. Безусловно, есть много общего — в правилах поведения, в отношении к старикам, к каким-то повседневным практикам, — говорит Лариса Марсовна. — Но существуют и определенные отличия, свойственные только какой-то одной деревне. Местные жители, собственно, сами их обозначают: вот, говорят, в той деревне живут добрые люди, а в этой — прижимистые. Например, Куватка Братского района разделена условно на две части. В ней проживают переселенцы из разных деревень, затопленных в результате строительства Братской ГЭС: одни из Громов, Шаманово, Суворово, Верхнего Баяна, деревень, стоявших на берегу Ангары, другие — из Куватки, когда-то построенной у реки Ии. Этих поселений уже нет на карте. А переселенцы живут в поселке Куватка на побережье Братского моря. Ийские считают себя хозяйственными. А вот там, показывают, живут ангарские полуворотники: у которых ворота всегда открыты, — заходи кто хочешь. Имеется в виду, не в буквальном смысле — просто они по характеру очень открытые, могут принять к себе любого человека. В двух шагах живут друг от друга — но в чем-то разные у них жизненная практика, традиции...

Чадобские говорили: «О, вот там, где эти, кежемские, — это не наши. У них даже вертолет по-другому гудит! Вот когда наш летит (у них из Богучан вертолет), он, миленький, поет, а который кежемский — он рычит». Даже в этом находили отличие.

Или, например, рассказывали про Аксеново — деревню на Ангаре. «О, вот в Аксеново богатые люди жили, умные, умели тайну хранить. И добрые были — к ним всегда с саночками ходили».

— А что такое «с саночками ходить»?

— В годы войны, когда мужиков забрали, женщинам тяжело было вытягивать хозяйство, стариков, ребятишек, а также многие дети ведь просто остались без родителей — мать умрет, отца убьют. А без взрослого охоты, большой рыбалки нет, поесть нечего, одежды толком нет — вот и брали санки. После того как урожаи соберут, шли по деревням. Что дадут — на саночки. Заходили в дом, вставали у порога, как рассказывали, а нам встречались люди, которые сами это делали, я бы не сказала, что они стеснялись или скрывали этот факт. Признавались: «Я сам с саночками ходил». Считалось, это нормальная практика — а как выживать? Иди к людям, проси у них помощи. Не надо христарадничать, петь песни, причитать: спасите меня, помогите. Раз ты пришел в чужой дом, встал у порога — значит, ты уже нуждаешься. Вот в Аксеново всегда давали много: где-то горсть зерна, где-то кусок каравая, картошки... Так и собиралось. Но это не было главным занятием для человека. Если совсем уже критическая ситуация наступала, а вовсе не побирались как бродяги...

— ...все пропил — и пошел...

— И даже культура пития в старожильческих деревнях была иной, — отвечает Лариса Марсовна. — Когда говорят, что Россия, в том числе и сибиряки, беспробудно пьянствовала, у меня возникает вопрос: когда же они работали, если постоянно пили? На самом деле действительно пили, но это было всего несколько дней — по праздникам. Допустим, Иван Михайлович Московских, уроженец деревни Московской, которая до затопления Братским морем располагалась на острове Бурнине, спрашивал: «А ты себе представляешь, как это — пить?» В каждой деревне, объяснял он, был свой престольный праздник — по Ангаре, по Лене, по всем рекам, и деревня приглашала на него гостей из других близлежащих поселений. Все знали, что туда надо ехать — там ждут, каждый дом будет открыт. Так же и женихов искали, невест — невозможно же жениться или замуж выходить за молодых только из своего околотка. Вот решают (это Иван Михайлович нам очень подробно рассказывал) — председатель колхоза, сельсовет, до колхозов собирались старейшины: сколько дней на этот праздник мы гуляем? Ответ: три дня. Два дня веселится молодежь, один — старики. В деревне Московской кроме престольных праздников три дня гуляли и в «годовщину», то есть ежегодно, после окончания посевной. Такой праздник был во многих деревнях Прибайкалья, только называли его по-разному.

— Значит, беспробудное пьянство русского мужика — это миф?

— Мы пытались найти ответы на этот вопрос и даже нашли документы, которые говорят, когда начинается пьянство и когда сильно меняется образ жизни на селе. Вот здесь я с Распутиным соглашусь. Предчувствие каких-то глобальных изменений — это было, — рассуждает Лариса Марсовна. — Мы поднимали протоколы заседаний сельского совета в Калтуке Братского района, они сохранились еще с того старого колхоза, который оказался затоплен. Понятно, что на селе, может, не всегда грамотно ведутся эти документы, иногда их некогда вести, но тем они и интереснее. И вот, допустим, смотришь послевоенные документы, 1946 года, например, — даже не обсуждаются подобные вопросы. А поднимешь 1958 год — у меня прямо отпечаталась в памяти эта дата, в сельсовете бесконечно ставятся вопросы о лишении родительских прав. В том числе по причине пьянства — женщин, мужчин.

Середина — конец 1950-х — это время, когда начинается интенсивное индустриальное освоение этого пространства: готовятся запустить Братскую, Усть-Илимскую ГЭС. Процессы модернизации, которые шли тогда, были далеко не однозначные: с одной стороны, они действительно продвигали человека на пути цивилизационных благ, с другой — эти изменения были очень быстрыми, и многие с ними не справлялись. Разрушались привычные испокон веков отношения на селе, правила жизни, которые складывались столетиями.

Окончание следует.

Говорят люди с Ангары

О женской доле

«Рожали там, где прижмет. Еще в деревнях были бабки, которые роды принимали. И не было такого, чтобы женщины от родов умирали. У них такой талант от природы был. А после родов уже две недели в баню ходили, лечили, мыли. Когда рожали, ребятишек и мужиков из дома выгоняли, чтобы не мешали. Все под рукой заранее было заготовлено, вода была горячая. Но как-то все проходило! И ни рака, ни срака не было!». (Иван Михайлович Московских, 1931 г. р., деревня Московская)

О взаимовыручке

«Вот друг другу и огород пахали, и сажать помогали — все помогали, все было обоюдно. Вот особенно помню, избушка маленькая была, да и дети уже народились, отец захотел побольше построить, так все тоже «талака» называлася, привозили лес, строили все. Вот так вот, все строили. Ну это... групповая работа, помощь... Вот, например, в это воскресенье мы на талаку поехали — помогать друг другу..... Никаких денег, все бесплатно».

О тайге-кормилице

«...всегда летом выходили сеять. Где вырубки были, там пахали трактора, потом вот ученики сеяли ходили, чтобы новый лес рос. А щас что наделали? Они щас хорошее дерево возьмут, кусок отрезали, а это все остается — весь лес захламленный, щас ни гриба, ни ягод не найдешь, ничего. Безалаберность наша...» (Анастасия Сергеевна Солдатова, 1932 г. р., деревня Худобок)

Загрузка...