Боль победы

Девятое мая тяжелораненые солдаты, в том числе иркутянин Николай Алферов, встретили без особой радости: фронтовики знали, что самое трудное их ждет впереди

— В конце войны я воевал в должности помкомвзвода разведки 220-го полка 79-й гвардейской стрелковой дивизии 1-го Белорусского фронта. Среди разведчиков был армянин, которого звали на русский манер — Иваном Ивановичем. Он не возражал и с упоением рассказывал про молодую жену, сынишку и природу Кавказа. Рассказывал так, что я твердо решил совершить поездку на Кавказ, если останусь жив. Шанс попасть в горный край мне выпал, но не совсем такой, как я себе представлял.

 Иван Иванович погиб осенью сорок четвертого, а в середине января следующего года меня крепко зацепило под Варшавой. После трех недель мытарств по временным санитарным пристанищам в Польше я оказался в Бресте. В пересыльном пункте формировались санитарные эшелоны и развозили раненых по стационарным госпиталям. Я отказался ехать в Новосибирск и дождался поезда в Ереван.

Все вагоны были переполнены. Нас, двух тяжелораненых, внесли в первый полупустой вагон, в котором находилось около двадцати фронтовичек. Среди них с тяжелым ранением была одна девушка, ее звали Маша. Вдоль стен в три яруса были полки, и между ними — широкий проход. Девушки перебрасывались словами, шутили. Немало острых шуточек адресовалось и мне. В вагон меня внесли в одних бинтах и гипсе. Гимнастерку и брюки выбросили в санитарном батальоне: они были пропитаны кровью и изрезаны, когда их стаскивали. Поместили меня, полуголого, на верхнюю полку. В какой-то момент потребовалось справить малую нужду: крепился сколько мог. Вконец измучился и, поборов стыдливость, попросил утку. Утка мгновенно переполнилась, и остатки через матрац полились на девушку, лежавшую на нижней полке. Верочка подняла визг и с хохотом потребовала поменяться со мной местами, чтобы в отместку поступить подобным образом. Со стыда я готов был сквозь землю провалиться...

Эвакогоспиталь 14-72 в Ереване, куда меня определили, занимал школьное здание в центре города — вблизи правительственных учреждений. Поместили меня в палату, в которой лежали безногие, безрукие, с ранением в позвоночник. Палата находилась на первом этаже. Железные односпальные кровати стояли попарно. В палате стоял удушающий запах. К едкому запаху пота, табачного дыма примешивался острый душок гнойных ран.

Несмотря на тяжесть положения, бойцы заглядывались на медсестер. Больше других нравилась молоденькая Рая. Выше среднего роста, стройная, голубоглазая, с мелкими чертами лица, она была очень внимательна к раненым, своими чувствительными пальчиками ставила уколы легко, безболезненно. При входе в палату Рая не могла не замечать, как наши мужские глаза ощупывали ее девичью фигурку, и ее щечки невольно покрывались румянцем.

Одним из моих соседей был рябой и косноязычный Петя, к тому же без ноги. Безрукого соседа слева звали Александр Сидоренко. Все его думы сводились к смерти сына, с которым он служил в одной батарее. Старший лейтенант Сидоренко-младший был командиром батареи, а сержант Сидоренко-старший — наводчиком. Однажды на глазах у наводчика вражеский снаряд разорвал сына на части. Следующий залп отнял у Петровича правую руку.

...Поправлялся сержант медленно. Лежал пластом, ел мало. Часть своего пайка отдавал другим. Плохо спал, перед его глазами стояла жуткая картина гибели сына. Ему не хотелось жить, не хотелось писать домой письма. Мы все как могли отвлекали Александра Петровича от мрачных мыслей. Однажды случился с ним сердечный приступ. Побледнел как бумага. Дышал отрывисто. Медсестра сбегала за хирургом. Сержанту был поставлен укол, принесены какие-то таблетки. Хирург, покидая палату, развел руками: «Я только врач, а не бог. Вы, Александр Петрович, сами должны помогать своему организму».

Тишина в палате навевала грусть, тяжелой тучей наваливалась тоска. Иногда каждому хотелось излить наболевшее. Больше всего говорили о фронтовых делах. Рассказал и я о своем командире полковой разведки Хорольском, кадровом офицере. Под Житомиром он попал в плен. Сбежал. Скрывался от немцев в Одессе, но не участвовал в борьбе с оккупантами, за что был разжалован в рядовые. Но доверили ему командовать нашей полковой разведкой. Мы его любили. Нам нравилось, что в боевой обстановке он не суетился и не прятался за нашими спинами, ел с нами из одного солдатского котелка.

Раненые много курили — ходячие в коридоре, лежачие в постелях. До армии я ни разу не пробовал дымить, хотя многие мои одноклассники давно уже смолили. У меня же в школьные годы не было денег на покупку махорки, а курить бычки я брезговал. Так было и в госпитале. На махорку денег не было, самосадом снабжать меня было некому. Выпрашивать табак не любил.

Я оказался в палате моложе всех — 18 лет, зато ранений больше, чем у кого-либо: правая рука была ампутирована, левая в двух местах прошита осколками, большая рваная рана на шее, из коленного сустава был удален осколок; в гипсе обе руки, левая нога и шея. К моему несчастью, в санитарном батальоне правая рука была отрезана непрофессионально. В Ереване во время перевязки обнаружили, что голая кость торчит на два сантиметра из культи. Очередную операцию перенес очень тяжело. Первое время даже не хотелось есть. Спал урывками. Боли не стихали ни днем ни ночью. Встать на ноги помогли медицинские сестры, особенно Рая. Она кормила меня с ложки, обтирала лицо влажным полотенцем, время от времени заменяла подушки, пропитанные гноем, и очень осторожно делала уколы своими волшебными пальчиками. Как-то, сделав укол, поцеловала меня в губы. Поцелуй этот долго потом звучал в моих ушах, сладостно щекотал мое сердце и воображение.

...Поправлялся я медленно. Молодой организм нуждался в хорошем питании, но еды не хватало. И, когда шеф-повар (грузная пожилая армянка) ежедневно заходила в нашу палату, я говорил:

— Мама-джан, мне хочется есть.

— Хорошо-хорошо, джаник, я что-нибудь принесу.

И приносила либо четверть тарелки супа, либо яблоко. Когда я стал ходить, после завтрака покидал госпиталь и до обеда ездил по городу в трамвае. Посещал художественный музей (многие картины сюда вывезли из Киева в 1941 году), оперный театр, цирк. Вход во все эти культурные учреждения для раненых был бесплатным, как и проезд в трамвае. Раненые ходили по городу в кальсонах, которые держались на вязочках. Понятно, безрукие связывать и развязывать вязочки на подштанниках самостоятельно не могли. Трусы в то время отсутствовали, пуговицы были дефицитным товаром — днем с огнем не найдешь. Ходить в таком одеянии было стыдно. Я сторонился женщин, девушек обходил стороной, избегая взглядов.

Ни газет, ни книг в госпитале не было. Однажды в палату заглянул замначальника госпиталя, на вид ему было года сорок два. В руках держал старую газету на русском языке. Газета до такой степени была ветхой, особенно на сгибах, что многие слова и даже целые строки стерлись, их уже почти невозможно было прочесть.

Вскоре учебный комбинат Еревана организовал в нашем госпитале курсы бухгалтеров. Записалось много людей, в том числе и я. Правда, наблюдался большой отсев: у многих бойцов не хватало терпения учиться. Я не пропустил ни одного занятия. Занимался усердно, хотя было трудно: не успевал конспектировать. Старался запоминать. Окончил курсы на одни пятерки.

...Пришла долгожданная победа. День 9 мая выдался теплым, небо было чистым, без единого облачка. Врачи, медсестры, санитарки оказались на улице. Со всеми знакомыми и незнакомыми людьми они обнимались, целовались, восторженно что-то выкрикивали, распевали отрывки знакомых песен — ликовали!.. В палату ворвалась сияющая Рая. Но никто не повернул головы в ее сторону. С лица медсестры сошла радостная улыбка. Девушка поняла: нам, безногим, безруким было не до веселья.

...В палате, в отличие от улицы, было по-прежнему тихо. В этот день мы более явственно почувствовали свое несчастье, беззащитность. Каждый думал о своей судьбе. Что ждало нас — никто не знал. Одно было ясно: ох как будет нелегко... До вечера кисеты с едким, вонючим самосадом передавались из рук в руки. В этот день мы курили много, как никогда...

Метки:
baikalpress_id:  14 659
Загрузка...