Калашников Иван

Иркутский писатель, романы которого высоко ценили Александр Пушкин, Николай Некрасов, Иван Крылов и даже Виктор Гюго

Продолжение. Начало в № 49

Первый литератор Сибири

Писательской деятельностью Иван Калашников занимался в свободное от своей чиновничьей работы время. Тем не менее вышедшие из-под его пера романы пользовались большой популярностью у читающей аудитории. «Дочь купца Жолобова» (1832), «Камчадалка» (1833), «Изгнанники» (1834), «Жизнь крестьянки» (1835), «Автомат» (1841) — это были первые серьезные художественные произведения на тему сибирской жизни. В предисловии к одному из романов Иван Тимофеевич писал: «... Я имею в виду познакомить читателей с краем, который, отличаясь богатством произведений и разнообразием природы и жителей, до сего времени все еще составляет сторону малоизвестную, почти баснословную. Не очень давно помещено было в одной из лучших наших газет, что в Иркутске ездят на собаках. Если так думают люди, занимающиеся ученостью, то чего же ожидать от других?»

Впрочем, в произведениях Ивана Калашникова также было много романтических фантазий, но сквозь них проступали живые реалистические описания быта жителей сурового края — чиновников, мещан, крестьян, представителей казачества.

Вот, например, как он описывал привычный для сибиряков процесс — квашение капусты: «Капусткою назывался сбор девиц и женщин для рубки капусты общими силами или помощью, как говорят в деревнях. Это было в обыкновении в домах и богатых, и бедных, и чиновнических, и купеческих — словом, у всех жителей Иркутска. Старушки обрубали вилки, мальчишки подхватывали и ели кочни, а девушки и молоденькие женщины рубили капусту, напевая разные песни. Известно, что русская натура и труд, и радость, и горе — все запевает песнями, от которых и труд облегчается, и радость оживляется, и горе убаюкивается. Бывало, звонкие голоса певиц далеко разливаются по улицам и невольно влекут прохожих в знакомые им дома. По окончании рубки всех гостей угощали обедом, чаем, и потом начиналась пляска». («Записки иркутского жителя»)

В своих романах Калашников выступал как историк, лингвист, географ, этнограф. Он точно и образно рисовал важные события, связанные с присоединением Сибири, первые шаги по освоению Камчатки, выход первопроходцев к Тихому океану, давал характеристику губернаторов Восточной Сибири (Пестеля, Трескина, Сперанского). Благодаря ему читатели узнавали о климате, растительности, животном мире Сибири и Дальнего Востока. Не обошел Иван Калашников своим вниманием и тему Байкала.

«Многие уверяют, что на дне Байкала, в некоторых местах около берегов, видны большие деревья, — писал он в пояснениях к роману «Дочь купца Жолобова». — Глубина сего озера так велика, что в одном месте тысячей саженей не могли достать дна. Притом она начинается особенно у западных утесистых берегов, вдруг, подобно провалу. Вообще, Байкал представляет явные признаки того, что ложе его произошло от оседа земли при сильнейшем землетрясении. Сие доказывается окружающими его потухшими вулканами, а доныне продолжающееся существование подземного огня — горячими по берегам сего озера ключами и частыми в окрестностях его землетрясениями...»

А еще Иван Тимофеевич первым из российских литераторов познакомил читателей с говорами населения Восточной Сибири. Незнакомые читателям Центральной России сибирские слова он выделял в тексте курсивом и давал им точные и образные пояснения.

Критика — приятная и убийственная...

Творчество Калашникова по-разному оценивала современная ему критика. Его произведения заметили Александр Пушкин, Иван Крылов, Виссарион Белинский, Николай Полевой, Николай Некрасов. Мнения часто были противоположными. Так, Некрасов считал, то «Камчадалка» принадлежит «к числу тех книг, которые можно прочесть два и три раза с одинаковым удовольствием».

«Обычаи и нравы камчадалов, картины сибирской природы, которые г. Калашников умеет так мастерски иллюминовать и оживлять, невольно завлекают ваше любопытство и представляют вам предмет совершенно новый и в высшей степени интересный, — писал Николай Алексеевич. — Некоторые характеры этого романа обрисованы весьма удачно, и нить самих происшествий занимательна, потому что драма разыгрывается между свежим и малоизвестным нам народом. Подробности этого романа заставляют невольно желать, чтобы г. Калашников издал нам когда-нибудь книгу о Сибири, с которой он так коротко знаком и которую умеет так хорошо изображать в простодушном и занимательном рассказе. Мы еще очень мало знаем эту часть нашего отечества, и верная ее картина, начертанная образованным и умным пером, была бы истинным подарком для русской литературы...»

А вот Белинский, напротив, включил Калашникова в поток бесталанной русской прозы первой половины XIX века, куда он, впрочем, отнес и произведения многих известных литераторов — даже пушкинские «Повести Белкина». В «Отечественных записках» за 1843 год Виссарион Григорьевич писал: «Камчадалка» была вторым и, как обыкновенно у писателей без признания, слабейшим произведением г. Калашникова, тогда как первое его произведение — «Дочь купца Жолобова» — было довольно слабо. Содержание «Камчадалки» составляют разные небывалые и невероятные приключения, дурно намалеванные картины сладенькой пряничной любви, мелодраматических злодейств, с детоубийствами, плохими куплетами и тому подобными странностями. Между всем этим изредка попадаются, как оазисы в пустыне, любопытные подробности о природе Камчатки и нравах ее туземцев. Жаль, очень жаль, что г. Калашников вместо плохих романов не издает что-нибудь вроде записок о Сибири...»

Несмотря на столь убийственную критику, произведения Ивана Калашникова неоднократно переиздавались и были переведены на английский, немецкий, французский языки, а о романе «Дочь купца Жолобова» с похвалой отозвался Виктор Гюго.

В последние годы своей жизни, следуя пожеланиям всех своих литературных критиков, Иван Тимофеевич упорно работал над своей главной книгой — «Записки иркутского жителя». Он закончил ее в 1862 году, но при жизни писателя (дата смерти — 21 сентября 1863 года) она так и не вышла к широкому читателю. Этот несомненный, по мнению некоторых литературоведов, шедевр сибирской мемуаристики пролежал в архивах долгие годы. Впервые «Записки» увидели свет лишь в 1905 году в журнале «Русская старина».

На смерть Пушкина

Доподлинно не известно, был ли Иван Калашников лично знаком с Александром Сергеевичем Пушкиным. Единственным следом их отношений, как пишет в своем исследовательском материале «Смерть Пушкина» историк русской литературы, библиограф Борис Мозалевский, является черновик ответного письма великого поэта Калашникову, «писанного по получении от него романа «Камчадалка».

«Откровенность под моим пером может показаться вам простою учтивостью, — писал Пушкин. — Я хочу лучше повторить вам мнение Крылова, великого знатока и беспристрастного ценителя истинного таланта. Прочитав «Дочь купца Жолобова», он мне сказал: «Ни одного из русских романов я не читывал с большим удовольствием». «Камчадалка», верно, не ниже вашего первого произведения...»

Беловое письмо поэта, как передавали сыновья Калашникова, хранилось у их отца, но после его смерти затерялось. А вот в корреспонденции Пушкина, как следует из описи, произведенной после его смерти, были письма Калашникова, но до нас они тоже не дошли.

Зато сохранилось письмо Ивана Тимофеевича в Тобольск — другу и учителю Петру Словцову, датированное 12 февраля 1837 года. В нем подробно описываются события, касающиеся смерти Александра Сергеевича.

Вот выдержки из него (стиль и орфография сохранены): «...В течении двух прошедших недель здесь все говорило, спорило, шумело о смерти Пушкина. Потеря этаго человека — без преувеличения — необыкновеннаго поразила сильно, особенно юную генерацию. Говорят, при теле его перебывало 32 т. человек! Смерть Карамзина того не произвела. От чего? В настоящем случае уже видна народность; в России 10 лет — целой век: она шагает удивительно... Уже, конечно, Вам известно, что он дрался на поединке с французом Дантесом, служащим в Кавалергардском полку... Дантес волочился за женою Пушкина. Она прекрасна собою и составляла украшение здешних балов большаго круга. Пушкин видел поступки Дантеса и молчал...

Дантес выстрелил первый и ранил Пушкина в живот; потом подбежал к нему, но Пушкинъ сказал: Погодите, я еще не выстрелил. Приподнялся на одно колено и ударил. Пуля прошибла руку и оконтузила грудь. Барьер был 10 шагов, и пять для того, чтобы сходиться. Стрелялись на Черной Речке. Пушкин, узнав, что противникъ ранен в руку, сказал: «Это значит, что еще не кончено?» Ужасное безумие умнейшаго человека!

Возвращаясь домой, Пушкин воображалъ, что он ранен в ногу, и был весел... По приезде домой, однакож, раненый почувствовал смерть и сказал: «теперь я вижу, что я убит». В ту же ночь он послал за Священником, исповедался, приобщился, простил всех своих врагов... Говорят, наш добрый Государь, наш мудрый Государь прислал к нему пред смертию слово милосердия; увещевал умереть, как прилично христианину, и обещал заботиться о жене и детях...

Второй предмет, занимающий публику, есть явление новой Русской оперы: «Суссанин» Глинки. Но об этом предмете в следующем письме... Служба моя также идет хорошо. Жалею только, что литература моя остановилась. Что делать?..»

Загрузка...