«Артурская сплетница», или Настоящие герои «Нового края»

Продолжение. Начало в № 34, 35, 36, 37

Часть 5

Лодочные известия

 Несмотря на то, что к маю Порт-Артур оказался в полной блокаде, ничто не предвещало поражения: склады и арсеналы крепости были полны, гарнизон готов к затяжным оборонительным боям. Крепка была вера в то, что вот-вот соберется с силами армия Куропаткина и ударит японцев с севера, что скоро подойдет подкрепление к эскадре... Но блокада — это прежде всего потеря связи с родиной. Отсутствие информации угнетало, порождало массу слухов, порой панических. Единственным источником более-менее достоверных сведений оставался «Новый край».

Связь осажденного города с внешним миром обеспечивали миноносцы эскадры, совершавшие ночные вылазки в нейтральный порт Чифу. Гораздо более массовым, хотя и ненадежным, средством сообщения были многочисленные шампуньки — парусные лодки китайских рыбаков. Если за русскими миноносцами японцы охотились старательно, но практически безуспешно, то за целой армадой китайских рыбаков они уследить не могли в принципе, поэтому лодочники сплошь и рядом промышляли контрабандой. При этом они умудрялись работать и на русских, и на японцев.

Тем или иным путем в Порт-Артур изредка попадали русские газеты — как правило, с огромной задержкой. Гораздо чаще доставлялась иностранная колониальная пресса, имевшая к тому времени развитую сеть телеграфных агентств по всему миру. Сотрудники «Нового края» немедленно прочитывали «иностранцев», наиболее интересные статьи переводили и ставили в номер.

Как печатали «Новый край»

«Тускло горят керосиновые лампы после яркого электричества мирного времени. В типографии полумрак. Кончается верстка последней страницы. От цензора вернулся рассыльный с гранками. Метранпаж привычной рукой выбрасывает кое-где из набора вычеркнутые строки.

Как гром раздается выстрел. Гулко разнесло его эхо прибрежных гор. Дрогнувшие стекла окон жалобно отозвались на этот гулкий раскат. Прошла минута. Вот еще выстрел, а за ним третий, четвертый, десятый, не сосчитаешь... Сотрудники забегают в типографию, чтобы выкурить папироску. За папироской — последние новости.

«Гиляк», «Отважный», «Гремящий» расстреливают японские брандеры, их много, сначала два, потом пять, вот уже 8, 10... Цифры растут. Немолчно вторят батареи. Вот ударила Тигровка, вот Золотая, это Электрический, а это далекий Ляотешань вплетает и свой голос в общий хор грохочущих орудий. Не удержался и «Аскольд». Блеснул огонек, полетел подарок японцам и от него, через головы передовых судов...

А в типографии идет работа. Не может же назавтра Артур остаться без газеты. Готов уже корректурный экземпляр. Глаза пробегают строки еще свежего, сырого от краски листа, а в ушах стоит все тот же немолчный гул. Завертелся тяжелый маховик, в послушную кипу складывается завтрашний номер.

Выстрелы делаются реже. Нет-нет да дрогнет еще точно не привыкшее к бомбардировке оконное стекло...» Так рассказывал «Новый край» о своей работе. К этому единственному «автопортрету» газеты стоит добавить еще несколько штрихов. Девятого марта из-за обстрелов газета запоздала с выходом, а 10 марта не вышла вовсе.

Третьего апреля и 27 июля номер неполный — по той же причине. Из-за нехватки газетной бумаги начиная с июля «Новый край» печатался то на цветной, то на «разной» бумаге. Но каждое утро, ежедневно, кроме дней послепраздничных, газета была у горожан.

Осенью обстрелы города стали почти непрерывными. В ночь на 1 октября, когда печатался очередной номер, в здание типографии попал шестидюймовый японский снаряд. Рабочие, печатавшие тираж, погибли. Оборудование разбито. Тринадцатого октября два 11-дюймовых снаряда довершили дело, и от типографии в прямом смысле не осталось камня на камне. Среди руин сотрудники редакции нашли чудом уцелевший американский ручной печатный станок, на котором прежде изготавливали только визитные карточки. И уже через три дня портартурцы вновь смогли купить свежий номер «Нового края».

Газета жила вплоть до 22 декабря 1904 года. Утром появился в продаже последний порт-артурский номер газеты, а днем в город вошли японские войска... Но об этом чуть позже. А сейчас вернемся в редакцию «Нового края» и познакомимся с еще одним сотрудником.

Артурский обыватель Николай Веревкин

«Новый край» выходил под двойной военной цензурой — сухопутной и морской. Пожалуй, ни одно издание за всю историю русской дореволюционной прессы не испытывало на себе подобного административного гнета. Однако даже в таких условиях газета смогла сохранить лицо и не превратиться в бездушный рупор военного командования. Немалая заслуга в этом принадлежит Николаю Николаевичу Веревкину — помощнику редактора, талантливому журналисту. Он вел в газете «Дневник обывателя», где описывал жизнь и нравы рядовых артурцев, поднимал важные для гражданского населения проблемы. В ироничной, порой весьма едкой манере он высмеивал недостатки городского быта.

Вот, к примеру, его рассуждения о ценах на услуги извозчиков: «Допустим, что содержание лошади стоит дорого. Но все же как-то странно, чтобы существовала такая такса, по которой двадцать минут езды стоили бы полтора рубля».

Или фраза, какой гордились бы даже Ильф и Петров: «Зашли мы в один ресторан подышать свежей пылью угольного склада»... Очень свежо и современно звучат сегодня рассуждения Веревкина о росте цен:

«К сожалению, вздорожание всего налицо, и вызывается оно зачастую не естественными причинами, а лишь жаждой обогащения за счет народного бедствия. Было бы желательно, чтобы те, от кого это зависит, приняли самые строгие меры к урегулированию цен на все необходимые продукты». Эти строки написаны 106 лет назад. Но, читая их, невольно понимаешь, что все же есть в нашей жизни некие незыблемые вещи, неразрывно соединяющие времена и поколения.

Обывательский взгляд на войну

Будучи журналистом фронтовой газеты, Веревкин не был в стороне от военной темы. Но, верный взятому образу «артурского обывателя», он и здесь рассуждает иначе, чем его коллеги-военкоры:

«Война в теории и ужасы ее в описаниях даже самых талантливых и даровитых писателей и публицистов, и война в действительности, вблизи, — вещи, ничего общего между собой не имеющие.

Как бы картинно ни описывали гам, грохот громыхающих 12-дюймовых орудий, завывание пролетающей над головой 50-пудовой гранаты, сухой треск ружейной и пулеметной стрельбы, особенно если эта стрельба направлена к вам, — вы никогда не получите и сотой доли того впечатления, что испытывает каждый вольный или невольный очевидец подобного события. При всем хладнокровии вашего характера вы не можете заранее ручаться, как отзовутся ваши нервы на этого рода испытание». Николай Николаевич с изумлением отмечает, что к войне, оказывается, можно привыкнуть. До такой степени, что она становится чем-то вроде бытовой декорации:

«Притупился слух, притупилось зрение, притупилось сердце... — А, опять поехали колесницы, — говорит дама, стоя на мосту и разговаривая со знакомой. — У Кунста я не нашла прошивок, такая досада. — Да, это уже третий или четвертый снаряд; вон, смотрите, около «Ретвизана» упал! — таким же равнодушным тоном отвечает ее собеседница.

— Неужели не нашли? Пойдемте к Чурину, может быть, там еще есть, — более оживленно продолжает она. И они идут мимо «новокраинских» развалин за прошивками, а снаряды летят над головами и режут со свистом окружающий воздух». Этот разговор, услышанный Веревкиным у руин типографии «Нового края», кажется, вызвал замечания цензуры: дано название корабля, указано количество выпущенных снарядов. Впрочем, за давностью описанного события в печать пропустили...

«Я пишу одну только ложь!»

Цензура унижала, давила, но все же воспринималась как суровая необходимость военного времени. Гораздо хуже было осознание зависимости не столько от цензоров, сколько от настроений генерала Стесселя и его окружения. Приходилось лавировать, изворачиваться, прибегать к иносказаниям либо просто молчать. По-разному оценивали это читатели. По-разному относились журналисты к необходимости переделывать в угоду тому или иному начальнику свои тексты. Николай Веревкин писал:

«Раз я не говорю всей правды, раз я замалчиваю то, что совершается на моих глазах, скажем, во вред интересам общественным и таким образом не способствую устранению этих неблагоприятных обстоятельств, — я действительно трус; трус на поле брани публицистики, трус, не достойный стоять в ее рядах.

От меня ждут правды, одной только правды, а вместо этого я пишу ложь, одну только ложь. Я восторгаюсь и самый мелкий факт возвожу в геройский подвиг; я замалчиваю то, что нехорошо; я не говорю о неудачах, которые бывают всегда и везде, раз делается дело, а кричу громко о малейшем пустяке, не имеющем общего значения, и представляю его выдающимся событием. Действительные Ахиллесы тонут в куче Ахиллесов самозваных».

Окончание в следующем номере.

Загрузка...