«Артурская сплетница», или Настоящие герои «Нового края»

Продолжение. Начало в № 34, 35, 36

Часть 4

Перед выбором

Девятого апреля, чуть больше чем за месяц до начала полной блокады, в Порт-Артур вернулся после отпуска редактор «Нового края» Петр Артемьев. Едва сойдя с поезда, он включился в работу. На месте оценив ситуацию, Петр Александрович понял, что пришло время принять решение о судьбе газеты.

Тринадцатого апреля в редакции состоялся разговор, который, сохранись «Новый край» до наших дней, к какому-нибудь юбилею наверняка начертали бы на бронзовых скрижалях и поместили бы у входа в здание редакции. Увы, до наших дней от газеты чудом уцелела лишь неполная подшивка за 1904 год. Поэтому, точно зная, что судьбоносный разговор действительно состоялся 13 апреля, мы можем лишь приблизительно воссоздать его. Какие уж там скрижали!..

— Господа, обстановка накаляется, — сказал Артемьев своим сотрудникам. — Судя по всему, японцы вот-вот пожалуют на Квантун. Как вы прекрасно понимаете, в этом случае Порт-Артур будет отрезан от России... Хочется верить, что ненадолго. Тем не менее, я не стану осуждать никого из вас, если вы пожелаете уехать немедленно. Это ваше право, и, чтобы им воспользоваться, нужно поторопиться. Вот так, господа. — А как поступите вы, Петр Александрович? — спросил помощник редактора Николай Веревкин.

— Я человек военный и уже только поэтому останусь здесь. Но если вы хотите знать мое личное мнение, то извольте. Газета — мое детище. Я начал выпускать ее в Порт-Артуре, когда всю прочую русскую прессу возили сюда пароходами. «Новый край» стал выходить через каких-то два года после того, как крейсер «Рюрик» бросил якорь на рейде Артура. Газета стала своего рода символом города. Таким же, как флаг на Золотой Горе... Так какое же у меня может быть мнение?!

— Надеюсь, вы не собираетесь один выпускать «Новый край»? — спросил Веревкин, хитровато прищурившись. — Я в Артуре тоже почти со времен «Рюрика». Поэтому воспользуюсь своим правом вашего давнего коллеги и друга. Придется вам, господин редактор, терпеть мое присутствие и дальше!

Секретарь редакции Павел Лассман, поглаживая свою холеную черную бороду, с деланой обидой заметил:

— Дорогой Петр Александрович, если у меня нет военных погон, то это еще не повод, чтобы тащиться с насиженного места куда-то там за десять тысяч верст. У меня здесь дом, между прочим!

— И я остаюсь! И я! И мы! — все вскочили со своих мест.

— Ну что ж, друзья! — Артемьев поднял руку, останавливая порыв коллег. В этот миг он посмотрел на них уже по-новому, понимая, что теперь он не просто редактор газеты, но как бы командующий вот этим маленьким войском, всей душой преданным ему и общему делу.

— Что ж... Выбор сделан! По сему случаю попрошу всех пройти в наш фотографический салон. Ножин, Евгений Константинович, где ваш хваленый «Кодак»? Потрудитесь для истории — сделайте снимок на память!

Два медведя в одной берлоге

Теперь, пожалуй, уместно будет дать краткую характеристику высшим порт-артурским начальникам — Анатолию Михайловичу Стесселю и Константину Николаевичу Смирнову. Без понимания этих двух характеров невозможно объяснить, почему газета — летописец героической обороны Порт-Артура, оказалась в жестокой опале, а после была вынуждена отстаивать свое доброе имя в суде. И почему, даже выиграв суд, «Новый край» все равно вошел в историю под презрительным прозвищем «артурская сплетница»... Итак, познакомимся с генералами.

 Анатолий Михайлович Стессель родился в 1848 году. Потомственный офицер. Образование получил в Павловском военном училище. Участник русско-турецкой войны 1877—1878 гг. Командовал 16-м пехотным Ладожским (1897) и 44-м пехотным Камчатским (1897—1899) полками. Отличился при подавлении Боксерского восстания в Китае (1900—1901), участвовал в походе на Пекин. Успешные действия против китайских повстанцев принесли генералу лавры победителя. В столице он пользовался репутацией героя и к тому же хорошего администратора, прекрасно разбирающегося в дальневосточной политике. Однако офицеры, служившие под началом Анатолия Михайловича, были не слишком высокого мнения о своем командире: «В обращении с солдатами он (Стессель. — Прим. авт.) бил на популярность, позволяя себе при этом делать оскорбительные замечания по адресу офицеров, подрывая этим дисциплину и озлобляя последних». В назначении Стесселя исполняющим обязанности коменданта Порт-Артура многие видели прежде всего протекцию со стороны военного министра Алексея Николаевича Куропаткина и наместника государя на Дальнем Востоке адмирала Евгения Ивановича Алексеева.

Впрочем, не стоит слишком плохо думать о высшем военном руководстве России. В военных верхах, судя по всему, тоже подозревали, что талантливому военачальнику Стесселю не помешает грамотный помощник. Поэтому с началом боевых действий в Петербурге решили укрепить командный состав крепости. Уже 2 февраля 1904 года, т. е. через несколько дней после начала войны, на Стесселя была возложена должность начальника Артур-Цзиньчжоуского укрепленного района. А на освободившуюся должность коменданта был направлен генерал-лейтенант Смирнов.

 Константин Николаевич Смирнов родился в 1854 году. Происходил из потомственных дворян Минской губернии. Окончил Михайловское артиллерийское училище и Николаевскую военную академию. Служил при Генеральном штабе. В 1896—1898 гг. — начальник Одесского пехотного юнкерского училища. После был начальником штаба Варшавской крепости. В 1900 году переведен на Дальний Восток командиром 2-й стрелковой бригады.

По отзывам сослуживцев, Смирнов на всех должностях проявил себя только с лучшей стороны. Вместе с тем люди, знавшие Смирнова близко, отмечали его неизменно подчеркнутую вежливость и сухость в общении («с ним всегда как на официальном приеме»). Говоря о бесспорной личной храбрости генерала, частенько добавляли: «граничащая с бравадой». Упоминалось и обостренное самолюбие Константина Николаевича...

В Порт-Артур генерал-лейтенант Смирнов прибыл 4 марта 1904 года. Появление нового коменданта совершенно не обрадовало Стесселя. В Смирнове он увидел не надежного заместителя и верного помощника, но прежде всего более молодого, более образованного и очень неудобного конкурента, способного в любой момент занять высший командный пост. Смирнов, озабоченный неудовлетворительным состоянием крепости и вопиющей неготовностью ее к обороне с суши, поначалу не обращал внимания на предвзятое отношение Стесселя и целиком отдался службе. Но, будучи человеком щепетильным, Константин Николаевич с трудом переносил невоспитанность, а еще тяжелее — некомпетентность своего непосредственного начальника. Кроме того, Смирнов постоянно сталкивался с недобросовестностью инженеров и строителей, выявлял все новые и новые случаи воровства и взяточничества со стороны организаторов работ на фортах. Пытаясь наказать виновных, Смирнов неоднократно сталкивался с противодействием со стороны Стесселя и его приближенных.

Между двумя высшими артурскими чинами начались недоразумения, скоро переросшие во взаимную неприязнь. Дело усугублялось независимой позицией флотского начальства. Адмиралы без труда нашли общий язык с комендантом, но упорно не желали исполнять сумбурные распоряжения начальника укрепрайона.

Так, говоря словами другого генерала, уже нынешней эпохи, «в одной берлоге оказались два медведя». В военном руководстве крепости сложилось по меньшей мере два недружественных лагеря.

«Мы считали возможным только молчать»

В круговерть начальственного конфликта волей-неволей оказались втянуты многие сотни людей, и не в последнюю очередь — сотрудники «Нового края». По мере обострения отношений в верхах каждая публикация рассматривалась не просто с позиций соответствия требованиям военной цензуры, но уже с точки зрения лояльности к командованию. При этом сохранять лояльность к Стесселю становилось все труднее: слишком заметны были его ограниченность и властолюбие и все более сомнительны военные таланты.

В личных беседах командующий заигрывал с прессой и порой пускался в такие откровения, от которых даже привыкшим ко всякому военным репортерам становилось не по себе.

Корреспонденту Евгению Ножину генерал как-то признался: «С русским солдатом, этой сволочью, нужно уметь обращаться. Он ничего, кроме кулака и водки, не понимает, а водкой и кулаком с ним можно чудеса творить. Весь этот гуманизм, все эти школы, которые ввели у нас в армии, его только портят, а нет ничего хуже грамотного солдата — пьяница и неисправимый негодяй».

Разумеется, в официальных бумагах Стессель называл солдат иначе — доблестными героями, храбрыми защитниками. При личном общении с солдатами он старался показать себя добрым барином, заботливым отцом-командиром. Надо сказать, эта роль генералу удавалась вполне. Вот он публично, перед строем, распекает штабс-капитана за остывший солдатский обед... Вот заботливо прикрепляет крест на грудь раненого бойца... Если рядом есть корреспонденты — это сцены для них. Ведь пресса нужна, чтобы воспевать гений командующего...

При этом свое личное презрение к «щелкоперам» Стессель даже не пытался скрыть. В конце концов его отношения с журналистами испортились бесповоротно.

Продолжение следует.

Метки:
baikalpress_id:  13 579
Загрузка...