У войны не женское лицо

В 1943 году наша героиня пришла в военкомат, не думая, что понятия «девушка» и «война» несовместимы

— Вот это я — не узнаете? — Анна Терентьевна, улыбаясь, протягивает мне выцветшую старенькую фотографию.

Конечно же, я узнаю ее сразу — тот же разлет бровей, смелый, открытый взгляд чистых глаз. Узнаю, несмотря на необычный наряд: гимнастерку, погоны, строгий армейский ремень по талии. Такой она была в 17 лет, когда служила радистом в полку самоходно-артиллерийских установок. Она сфотографировалась с подругами — Шурой Капиевской, Машей Равицкой, бойцами 20-го танкового корпуса генерала Лазарева.

Сфотографировались, а на другой день началась операция, которую военные историки назвали потом Корсунь-Шевченковским котлом. Десятки, сотни тысяч фашистов нашли здесь, в центре Украины, свой бесславный конец. Но и танковый корпус генерала Лазарева вынужден был после операции несколько месяцев залечивать свои раны...

— А вот фотографии наших дней, — Анна Терентьевна протягивает фото прошлого года. — Те же люди, те же места. Но нет генерала Лазарева, нет большинства из тех, с кем пришлось делить солдатский хлеб. — Женщина и война — это несовместимые понятия... Но в 43-м, когда пришла в военкомат, я об этом не думала. Мы понимали, что случилось такое, когда человек не имеет права быть в стороне.

Она окончила курсы радистов и попала в самое пекло войны — на юг Украины. Смерть, страдания людей — все это пришлось увидеть самой. Не хныкала, не ныла, когда на своих хрупких девчоночьих плечах таскала раненых после кровопролитных боев, рыла траншеи, в кровь истирая ладони, бодрилась во время тяжелых ночных переходов.

Особенно одолевал так называемый военный быт. Для них, немногих женщин, служивших в действующей, он был настоящей проверкой мужества и выносливости. А не унывала сибирячка! И в подругах своих немногочисленных тонус жизни поддерживала. Помнит и смешное, и трагическое. Со смехом вспоминает один банный день. До передовой рукой подать, тут не до удобств. Мыться пришлось в железной бочке из-под горючего. Сами — в одной бочке, белье сложили кипятить в другую. Выскочили, вымывшись, из сарая, глядь — белье синим дымом занялось: воды не хватило. Сшили белье из простыней, которые скрепя сердце выделил-таки старшина. Удачно пряталась по щелям от бомбежек, а тут однажды снаряд угодил прямо в котел с кашей. Смех и грех, но веселиться не от чего было: повар был убит наповал, осколок от снаряда вонзился и ей в руку.

Презренные и позабытые ныне насекомые были настоящей драмой в казарменном житье-бытье. Калили их грубым доморощенным утюгом, выменивали положенные каждодневные сто граммов на лишний кусок мыла. Специфика спецификой, но они остались женщинами в самом высоком и чистом значении этого слова и в этих условиях. К одному не могла привыкнуть Анна Терентьевна — к гибели людей, разрушению и смерти. С омерзением обходила сотни колодцев и родников, специально заваленных трупами животных, чтобы отравить воду. Фашист, отступая, гадил где только мог. В ходячей поговорке «Война все спишет» видела браваду, оправданную лишь сиюминутной целью. Ничего война не списала... Иначе зачем после многих лет, прошедших после войны, они, товарищи по 20-му танковому корпусу, собрались здесь, под Корсунь-Шевченковским? Молча стояли у танков, ставших памятниками. казалось им, земля, такая зеленая и богатая нынче украинская земля, до сих пор источает горький запах артиллерийской гари.

На здании школы в небольшом городке Звенигорске, где состоялась встреча бывших бойцов 20-го танкового, трепетал на ветру лозунг «Это не должно повториться!». Она прошла вместе с товарищами по земле Украины и Молдавии, а потом и по земле других городов и республик с единственной мыслью: это не должно повториться! С тем и работала, и живет в родном городе Ангарске.

Она вынесла из горнила войны умение не теряться в сложных обстоятельствах, держать себя в руках, лелеяла чувство товарищеской общности. Наверное, все это и назвала она потом своей фронтовой школой жизни, уроки которой не забывает никогда. Даже в свои 85 лет... Закончилась война. Бывший однокашник Виктор Васюнькин, сам чудом оставшийся в живых, отыскал-таки свою невесту в родном селе. Женился, родилось у них двое мальчишек. После переехали в Ангарск, где Анна окончила техникум легкой промышленности, пришла на швейную фабрику, работала сначала мастером, а затем ее избрали партийным секретарем. И прежде всего за то, что досконально знала дело, а не за хорошую анкету. В те годы жизнь на фабрике кипела, люди боролись не за пресловутый процент, а за качество. Нет, это вовсе не ностальгия по прошлому. Просто так было. Именно на этой швейной фабрике, где директорствовала Анна Жаркова и где думали не о том, как они выглядят в глазах горкома партии, а как выглядят перед заказчиком. А заказчиком, кстати, была почти вся страна — ангарские меховые пальто раскупались даже в Москве.

— Ну а что сейчас? — спросил Васюнькину, когда мы встретились за чашкой чая. — Как сейчас-то живете, Анна Терентьевна? Думал, сейчас тяжко вздохнет, слезу пустит: фабрика-то нынче банкрот. Уж третьи руки перекупают ее, перепродают. Швей осталось человек триста, не больше, какие уж тут заказы, успехи... Да и сама она на пенсии уже много лет, а фабрику не забывает. Недавно вот мужа схоронила, скончался буквально в одночасье, а ведь каким здоровым мужчиной казался. Осталась одна. Старший сын так и живет в Санкт-Петербурге, а младшего судьба аж в Чехию занесла: занимался там... чем бы вы думали? Злату Прагу под евроремонт подводил! «В общем, позабыта, Анна Терентьевна?» — задаю немой вопрос. Но только не вижу я в ее глазах ни печали большой, ни даже растерянности! Хотел я ей подсюсюкнуть: дескать, вот и меня самого, хоть и лет поменьше, нет-нет да тоска берет пенсионная: кому ты нужен на старости лет, разве что детям — внуков своих нянчить. А подсюсюкнуть-то и не получилось.

— Да вы что! — говорит. — О какой тоске-одиночестве излагаете, дорогой? У меня часа свободного нет! Отыскали всех женщин-фронтовичек, оставшихся без мужей, им надо помочь. К 65-летию Победы в музее знаете какое панно обновляем!

— А киснуть, — подытоживает она, — это же легче всего. Сиди на диване и кисни себе, пока не прокиснешь. Нет, я так, не могу, не привыкла.

— Но ведь вам уже за восемьдесят...

— Ну и что же?! Да, жизнь идет к концу, никуда от этого не деться. Но пока живешь — делай что-нибудь и для себя, и для людей. Или я не права?.. ...Пока она все это говорит, я рассматриваю две ее фотографии. Одна — маленькая, пожелтевшая, еще военных лет, когда Аннушке было всего семнадцать: в короткой юбчонке, с кудряшками, стоит улыбающийся среди березок юный солдатик в гимнастерке с погонами рядового. Тут же другой снимок, более свежий: седая моложавая женщина со спокойным взглядом все понимающих глаз. А рядом — как символ незабытой войны — белая роза... в снарядной гильзе. И между этими фотографиями — вся ее жизнь. Жизнь, прожитая не впустую.

Метки:
baikalpress_id:  12 861