Иркутский осетин Мурат Баграев

Продолжение. Начало в № 9, 10

Михаил Георгиевич Баграев продолжает свой рассказ о Великой Отечественной войне и трудной послевоенной жизни. Страна вставала на ноги после пятилетнего кровопролития и заново строила народное хозяйство. Многие большие начинания в столице Восточной Сибири затевал начальник Иркутского пассажирского вагонного депо.

Девичий гребешок

— Вы не устали? — переживаю я за 91-летнего железнодорожника, когда наша беседа переваливает далеко за час. — Может, отдохнете? — Что вы, — машет руками Михаил Георгиевич, — я целыми днями с собакой разговариваю...

Хотя Баграева на дороге не забывают — из коллег кто просто проведает, кто продуктов принесет, — в основном Михаил Георгиевич коротает время в одиночестве. Раньше дом когда-то большого иркутского начальника был полон детей, родственников, разных интересных людей. Сейчас почти все его близкие на кладбище — жену, двух дочерей, младшего брата Казбека, которого воспитал, схоронил. Сын Юрий далеко — в столице. Беседы, воскрешающие давние события, помогают Баграеву встретиться с дорогим прошлым.

— Шестеро детей — трое моих и брат с племянницами — получили у меня высшее образование. Тане, старшей дочери, после 10 классов я сказал: «Ты из трудовой семьи, иди сначала работай». Отправил ее в радиоцех, до сих пор мастер вспоминает, какая она скромная была. Год слесарила, потом поступила в институт. Казбек год таскал уголь к поездам перед институтом. Был технологом, позже его перевели в Москву — заместителем начальника Метростроя. Погиб... как —- до сих пор не знаю. Дочь Лена начинала осваивать первые компьютеры в нашем вычислительном центре, облучили ее — умерла от рака. Сын, правда, был любимцем матери, уговорили меня — без трудового стажа в институт поступил, но хорошим юристом стал. До генерала дослужился.

...Терять близких больно и тяжело. А сколько горя и смерти Баграев повидал раньше — войну ведь из памяти не вычеркнешь!..

— Прибалтийский фронт. Нашему ВЭО-32 было приказано прибыть на станцию Резекне, которую только что освободили, — вспоминает Михаил Георгиевич. — Начальство волновало, как скоро ее можно будет использовать. Станция маленькая, всего 4 пути, не сильно разрушена. Доложили, сколько понадобится времени. Сроки наши, естественно, сократили. Многие постройки еще горели, а мы уже начали прокладывать нитки — освобождать главный ход от разрушенных вагонов. Потом потихоньку стали принимать составы — сначала с боеприпасами, топливом для танков, затем полевой госпиталь. Забили техникой все пути. Такое скопление подвижного состава в прифронтовой полосе вообще-то не разрешалось — но приказы командиров не обсуждаются. Расчет был на то, что немцы за такое короткое время нас не обнаружат. И вот, как назло, появляется немецкий самолет-разведчик. Очевидно, летчик понял, что мы беззащитные, и начал нас бомбить. Взрывались цистерны с бензином, разрывались на части вагоны с боеприпасами. Мы содрогались от ужасной картины: женщины из полевого госпиталя, пытаясь спастись, выскакивали из вагонов, их обливало бензином, они вспыхивали как свечки и сгорали на ходу. Одну девушку потом опознали с трудом — по гребешку для волос.

— Немцы, надо сказать, хорошо воевали, умело, — продолжает фронтовик. — Кстати, у них мало кто сдавался в плен. А как они отступали, очень умно! Придумали специальный плуг-разрушитель. Он не только ломал на куски рельсы, резал пополам шпалы, но и делал глубокую канаву в земляном полотне. Тянули его одним или двумя локомотивами. Восстанавливать пути после этого было очень сложно. А военные шумели: быстрее подавайте! Работали мы днем под бомбежкой и ночью, всегда приходилось спешить.

Когда брали Ригу...

— После освобождения Прибалтики мы свое хозяйство собирали на путях станции Рига, — рассказывает Баграев. — Латыши очень хорошо помогали фашисту. Из Риги многие местные убежали с немцами. Зайдешь — в доме никого и ничего: беспорядок, не убрано. То, что находили, мы таскали на себе в эшелон: стулья, халаты какие-то... Пацаны есть пацаны! Вдруг кто-то кричит: «Врача надо!» Несколько наших солдат упали замертво. Оказывается, им подлили горючего в водку — трое отравились. Командиру сразу пришел приказ от начальника управления: немедленно вывести полк со станции. Нас выстроили на поляне, окружили часовыми и начали выбрасывать из состава стулья, халаты, все, что мы натащили... Вот такое было!

На фронте Баграев стал коммунистом.

— Мне этот день здорово отметили немцы, — вспоминает он. — Вызвали меня в Великие Луки, поздравили со вступлением в партию и прочие слова... Вдруг звонок, трубку поднимает начальник отдела и большими глазами на меня смотрит: «Баграев, ваш состав разбомбили!» А я живой остался...

Тяжелая ноша

А потом был приказ — на Дальний Восток! Сибиряков-железнодорожников подкрепили техникой и перебросили на войну с японцем.

— Наши тогда такие силы установили, что японцы даже не могли сопротивляться, полками сдавались. Когда в Иркутске потом пленных через Ангарский мост вели, они демонстративно кричали: «Ура — советской власти!» — такой исторический факт сохранил в памяти Баграев. Для иркутского осетина Вторая мировая закончилась в сентябре 1945-го. Он сразу же вернулся к работе на ВСЖД — дорога еще на военном положении, не до отдыха было.

В 1947-м фронтовик Баграев пришел начальником в депо. И началась целая эпоха, связанная с его именем. Рассказывает, что две недели никак не соглашался, когда позвали: предстояло побороть полную разруху, в которой оказалось железнодорожное хозяйство.

Из автобиографии Михаила Баграева: «Большого желания занять этот пост у меня не было. Я знал, что дела здесь идут плохо, руководителей предприятия меняют очень часто. При осмотре хозяйство депо произвело тяжелое впечатление».

— Всех начальников, мастеров поснимали — за то, что развалили дело напрочь. За всю войну они ни разу не убирали территорию! — возмущается Баграев. — Первый приказ, который я издал, — всем рабочим и служащим работать 8 часов (тогда 12-часовой рабочий день был) на своих местах, а 4 часа заниматься уборкой. Почти 10 дней мы убирали от шлака депо, освобождали пути.

Баграев старался дотошно разобраться в работе каждого цеха, ходил в бригады, выслушивал рабочих.

— Начальник службы собрал для меня в первый раз людей, и одна женщина, Кошкарева (почему-то запомнил ее), токарь, говорит: «Слушай, товарищ начальник, нам хотя бы теплое помещение постройте... Холодно, сил нет...»

Сборочный цех — 150 метров длиной, одноэтажный, топился печками. Печка-то натопит, а маневровый состав приходит — надо вагоны вытащить, рассортировать, а ворота все время открытые. Утром народ на смену заступал — дым холодный кругом, столько людей тогда болело. Я пошел к начальнику дороги: «Не могу при таких условиях работать!» «А что вы хотите?» — спрашивает он. — «Если мы немедленно не приступим к коренной реконструкции, то меня, начальника депо, ожидает такая же судьба, как и предыдущих. Мы единственное депо в Восточной Сибири, скоро город ни с кем не связаться не сможет, у нас вагонов нету. Пути битком набиты ими, сломанными и искалеченными войной». — «Что предлагаешь?» — «Освободить всю территорию, от Ангарского моста, и строить».

А там тогда чего только не было — и заготзерно, и воинские части... Кроме того, депо работало на оборону. Мы даже должны были поезда готовить на войну. А для этого необходимо огромное количество помещений. И вот в военном городке приступили к строительству базы. Правда, когда ее огородили, оказалась свободной целая территория. Я говорю: «Ребята, давайте здесь огурцы будем сажать». Согласились. Все делали в нерабочее время. Застеклили, гряды соорудили. Пять тонн огурцов собирали каждый год.

* * *

Баграев стал наводить порядок не только на путях, но и в умах людей.

— Вспоминаю один из первых рабочих дней. Стучат в кабинет, — улыбается Михаил Георгиевич. — Входит мужик с каким-то подносом. Спрашиваю, зачем пришел. «Я вам завтрак приготовил», — отвечает.

 «Какой завтрак? — опешил Баграев. — Ты что, подхалим?»

— Мужик этот падает на диван — я же не знал, что он больной. Санитаров пришлось вызывать. Оказывается, до меня все начальники ели в своих кабинетах.

«Не бывать этому!» — стукнул кулаком горячий осетин.

— Каждый раз во время обеда я ходил в столовую, садился за стол вместе с рабочими — что мне давали, то и другим должны были давать. Покатилась тогда по депо народная молва: «Суров наш начальник, но справедлив».

Продолжение в следующем номере.

Метки:
baikalpress_id:  12 647