Кукушка

Окончание. Начало в № 42

— И вот, оставив Сочи, я уехала с Ирочкой в Ригу. Тогда Рига была законодательницей мод в стране, и я надеялась, что мои руки найдут там применение: мы ведь с Ирочкой очень недурно работали в первоклассных ателье в Сочи. Да, нас приняли очень хорошо — обеих взяли в первоклассное ателье, мы неплохо зарабатывали, получили квартиру.

— Значит, кроме Риты и Иры, об остальных детях вы ничего не узнали?

— Нет. Оставались еще Коля, Светлана и старшая — Нина.

Я не искала их... Мне трудно объяснить почему. Скорее всего, боялась. Или не надеялась найти.

— И все-таки Риту можно было попытаться отыскать...

— Поэтому я поехала сначала в Ригу, это ведь совсем рядом. Я подсчитала: Рите уже должно было быть 37 лет, она наверняка сменила фамилию на мужнюю... Короче, оставался только крошечный шанс, почти безнадежный, что она не сменила девичью фамилию, то есть мою и моего покойного несчастного Алексея.

— Вы любили его, замуж вышли по любви?

— Я не знаю, ведь я очень рано вышла замуж. Он меня любил, но, сравнивая его любовь с моей, я понимала: так, как он, я, конечно же, не любила. А когда я встретила Анатолия, я поняла это окончательно. Моя любовь к нему была просто неистовой, безумной. Прошло столько лет, но, кажется, встреть я его даже сейчас... я не знаю, что со мной будет.

— Итак, вы неплохо устроились в Риге...

— Да, работали мы в одном из лучших ателье, оно издавало свой журнал, и там нередко помещали выкройки моих моделей. Ира воплощала мои задумки в готовые платья, костюмы. Она стала великолепным мастером по пошиву дамской одежды. Вот, посмотрите, я даже сохранила несколько журналов с моими выкройками, моделями.

— Вы работали, но... как же дочь, Рита?

— Через несколько лет жизни в Риге я рискнула начать поиски в Калининградской области. Стала писать письма в загсы. И вот из одного из совхозов (в Калининградской области советская власть стала усиленно насаждать совхозы, колхозов там не было)... и вот однажды из почтового ящика я вынимаю коротенькое письмо-справку из Калининградского ЗАГСа, что Фисакова Маргарита Алексеевна проживает в совхозе «Советский». Что стало со мной и Ирочкой, трудно описать.

В первые дни я даже не пошла работать — не могла. Я лежала в кровати, чуть ли не стаканами поглощая успокаивающие лекарства. Ира села писать письмо по указанному адресу... Мы пригласили Риту в Ригу, все еще не веря, что это и есть моя дочь, так жестоко брошенная мной. В мыслях, путавшихся в голове, я не могла представить, что произойдет при встрече.

— И как же вы нашли друг друга? Ведь прошло столько лет!

— Получив письмо Иры, Рита села в ближайший же поезд, оставив все дела, детей, работу. Она выслала телеграмму, в которой даже забыла сообщить номер вагона, в котором едет. Я представляла и ее состояние...

— Но вы встретились...

— Да, прямо на перроне Рижского вокзала. Это была... душераздирающая сцена. Я почему-то была уверена, что узнаю ее с первого же взгляда, хотя оставила пятилетней девочкой.

Глафира Константиновна замолчала, прижав к глазам мокрый от слез платок. Я деликатно молчал, прихлебывая давно остывший кофе. После глубокого вдоха, сменив платок, она тихо продолжила рассказывать свою эпопею. Нет, драму?.. И это не подходит — трагическую повесть?..

— Да, мы узнали друг друга с первого взгляда — настолько мы не походили на остальных встречающих-провожающих и... настолько она была похожа на меня, уже 65-летнюю старуху, и Иру. Те же серо-голубые глаза, огромные, страдающие, тот же вырез прекрасных, чудесных «размазанных» помадой губ. Окружающие смотрели на нас с удивлением, но мы никого и ничего не видели... Почти не говорили в первые минуты — только рыдали. Редкие слова прерывались рыданиями, потоком слез мы, наверное, залили Рижский вокзал... Рита вынула из сумочки фотографию: в середине снимка она, молодая, чудной красоты женщина, держит на коленях двух обнимающих ее детей — мальчика и девочку. «Это мы снялись, когда Алешечке было семь, а Танюшке — 5 лет. С самой младшей, Светланкой, так еще и не сфотографировались: некогда, все некогда — надо ведь ехать в фотоателье в город, а как их всех увезешь? Светка еще и в садик не пошла (у нас в совхозе уже открыли), а Алешку с Танюшкой и со мной заезжий фотограф снял. С тех пор так и не сделали семейной фотографии, даже вам подарить нечего. Но вы же приедете к нам», — переводила она глаза с матери на Иру. «Да вот хоть завтра и поедем», — тараторила Маргарита, светясь всем лицом, прижимаясь то к матери, то к сестре...

— Конечно, выпросив неделю отпуска у директора ателье, мы отправились к Рите, в ее совхоз.

— Наверное, она знала адреса остальных своих сестер и брата, если он не погиб...

— Не торопи события, уважаемый, дорогой сосед. Я вот сейчас булочки из духовки выну. Чудо как хороши!

Она вынула поднос с пышущими жаром булочками.

— Или, думаешь, я тебя на чашку кофе пригласила? В благодарность за прибитую полку? — усмехнулась она. — Вижу, с каким интересом ты фотографии рассматриваешь. Зачем я тебе все это рассказываю? Потом скажу, не сейчас. Ну, считай, старухе выговориться захотелось, а подруг, сам знаешь, у меня нет. Вот ты мне подругу и заменил...

Она улыбнулась, но как-то грустно и тяжело, будто заглядывая куда-то вглубь так быстро пролетевшей жизни...

— Да, — помолчав и разложив на тарелке булки, продолжала она, — знала Риточка адреса всех своих сестер, редко когда, но переписывалась с ними. А вот Коли уже не было — погиб где-то в горниле войны.

В совхозе, в ее семье, нас встретили очень тепло и дети ее, и муж: на вечер пригласили только близких соседей. Мы-то из Риги и платьев на показ сельским красавицам привезли, и гостинцев, каких в селе и быть не могло. Поняла я, что судьбу Риты, ее сестер-братьев эти люди хорошо знают. Не по себе мне стало, когда видела я долго останавливающиеся взгляды соседей по столу на мне и Ирине. Может, ждали объяснений, оправданий? Но зачем я с посторонними людьми объясняться буду... Она опять замолчала, будто собираясь с мыслями. Потом, вздохнув, продолжила:

— Страшно мне стало тогда, когда почтальон стал приносить письма и телеграммы, которые пошли в это время на Ритин адрес. Я вроде как почувствовала, о чем эти строки в толстенных конвертах, которые Рита, смущенная, поначалу пыталась скрыть. И вот получаю в адрес дочери телеграмму (Рита была на ферме, на обеденной дойке). Телеграмма была от моей старшей дочери Нины из города Батуми. Первые же ее строчки заставили страшно сжаться сердце... У меня потемнело в глазах. Я прилегла на старый скрипящий диван, Ира налила валерьяновых капель. Схватив со стола телеграмму, она стала молча, не комментируя, читать длиннющее телеграфное письмо.

«Гони ее прочь! — эти слова Нины были первыми. Они были страшнее пощечины. — Она ради своего любимого бросила нас, четверых детей. Кукушка так поступает по странному закону природы, подкладывая в чужие гнезда свои яйца и не видя потом своих кукушат.

Я давно вычеркнула ее из своей жизни. А ты разнюнилась, все простила ей. Ты всегда была такой — так хоть сегодня пойми, что тебя предали самым худшим предательством, какое есть на свете!»

Помню в конце телеграммы слова: «Она нам не мать, даже если и родила нас. Матерями для нас стали чужие люди — ты сама это знаешь. Они-то и вырастили нас, не дали помереть с голоду. Если ты не укажешь ей на дверь, это сделаю я, твоя старшая сестра... И не вздумай давать ей адреса других наших сестер — они уже получили мои телеграммы и не ждут уважаемую нашу однофамилицу Глафиру Константиновну Фисакову. Да и Фисакова ли теперь она? Она не искала нас целых 30 лет! Выполняй мое требование немедленно. Иначе я прилечу в твой Калининград. А ты мой характер знаешь». Так кончалась телеграмма. Только тогда в диком кошмарном ужасе я, наверное, поняла: мне обратной дороги нет...

...В тот же день, не скрывая друг от друга мокрых глаз, мы уехали в Ригу. Говорить нам было не о чем.

— С тех пор вы так никого и не видели? — спросил я. — Жестокие, однако, у вас дети. Вы все-таки их мать...

— Они не были жестокими. Они не захотели встречаться с незнакомым им человеком. Это был мой грех и мое наказание Господне. На всю жизнь, оставшуюся мне. И чем дольше я жила, тем больнее было мое наказание. Она молча, аккуратно уложила пожелтевшие фото в шкатулку, тихо закрыла ее, будто захлопнув крючком мучительно прожитые годы.

...Никто не приехал хоронить Глафиру. Ира вышла замуж за иностранца (который не захотел взять мать) и уехала в Канаду. Глафира никому не сказала, куда уезжает из Риги. А она умерла, по какому-то странному, непонятному ей самой решению быть похороненной именно в Иркутске.

В городе, где она жила, работала, познала великое счастье любви. Любви, за которую заплачена такая страшная цена. Могила ее позабыта, ее никто не посещает, и на покосившемся кресте дожди смыли даже даты ее рождения и смерти.

Метки:
baikalpress_id:  35 269