Кукушка

Сразу признаюсь читателю: историю, о которой я узнал из уст самой героини, долгое время, что называется, носил в себе. «Да, она более чем необычна, но зачем это современному читателю?» — думалось мне. И... готовое двинуться в путь по белому листу бумаги перо застывало в моих руках. Потом я рассказал о ней своему коллеге, много чего повидавшему в жизни журналисту, и он «раскрепостил» меня в моих сомнениях.

— Ты что! — говорил мне мой друг. — Да разве то, что ты узнал, не урок жизни, урок морали для любого из нас! Не раздумывай, пиши!

Но последовать его совету я решился только недавно, когда понял, что героине моей недолго осталось жить. И главное, зная мою профессию, она сама исподволь как бы намекала мне: пишите, пусть сегодняшние молодые матери поймут то, что я поняла так поздно и во что может превратиться страсть, не знающая ни узды, ни предела.

И я рискнул. Мы жили в одном подъезде, она знала, что я кое-что кумекаю в бытовых мелочах, нередко просила что-нибудь починить; повесить шторы, наладить вешалку, подкрутить что-то такое в забарахлившем телефоне. Я видел, что она даже готовилась к моему «ремонтному» визиту, знала, что я вдовец, живу один и нам ничто не помешает после не такой уж великой помощи попить с ней кофе, который она готовила просто отменно, заваривая его по-турецки. И главное, всем нутром чувствовал: она сама хочет выговориться.

Лет Глафире Константиновне было где-то восемьдесят с лишком, жила она одиноко: никого не приглашала в гости и сама не ходила к соседям по этажу. За два-три года в нашем доме, куда она переехала из домишки, пущенного под снос, она ни с кем из подъезда так и не познакомилась. Это меня даже удивляло: подъезд наш чуть ли не весь состоит из контингента стариков и старушек. Обычно Глафира Константиновна, пригласив меня, была немногословной: обо мне расспрашивала мало, о себе говорила и того меньше. Сказать, что я тяготился такими весьма редкими визитами... да нет, пожалуй. Единственное, что смущало меня, так это ее лицо, потухший взгляд выцветших, когда-то, похоже, красивых голубых глаз. Казалось, что в глубине их скрыта тяжелая, глубокая тайна... И вот однажды, когда я уже хотел пожелать ей спокойной ночи, она остановила меня жестом руки. Сдвинув в раковину чашку с недопитым кофе, поставила на стол довольно большую шкатулку, какие сегодня встретишь разве что в антикварных магазинах. Открыла замочком крышку. Я увидел фотографии — желтые, порой даже коричневые, такие делались многие десятки лет назад. Я удивленно взглянул на нее...

— У вас есть время? — спросила она меня. — Вечер ничем не занят? Я сказал что нет, не занят. С удивлением взглядывая то на шкатулку, то на ее лицо, понял: Глафира Константиновна сегодня явно не похожа на себя — руки дрожат, бледное морщинистое лицо тревожно напряжено...

— Мне недолго осталось прозябать на этом свете, — начала она, опустив на шкатулку руки, — и я хотела бы... хотела бы, чтобы вы выслушали мою исповедь. Для чего, спросите вы. Я не знаю. Но я должна выговориться, вы понимаете? Должна. Я выбрала слушателем вас по одной причине: я доверяю вам, я знаю, что со временем, когда меня не будет, вы сможете употребить мою исповедь как нужно... С самого начала вы должны знать одно: я не позволю себе ни одного слова неправды; не скрою, уходить с ложью к Господу Богу мне тяжело и страшно — слишком много грехов взвалила я на свои плечи, и нет мне оправдания. Впрочем, именно поэтому я решилась раскрыть вам свою душу — я надеюсь, что вы мои откровения не употребите во зло.

Я пожал плечами: все мы не без греха... А для исповеди есть церковь...

— Мой грех особый, — тихо сказала она, выкладывая на стол снимки. — Не отказывайте мне в моей, может, последней просьбе...

Она действительно вскоре умерла. Насколько знаю, никто из подъезда не хоронил ее. Да и похороны, собственно, никто не видел. Ни ее родные, ни близкие не приезжали в эти дни в Иркутск. Хоронило ее одно лишь лицо, да и то административное: муниципалитет района.

В ее комнату вселились другие жильцы; что сталось с ее немудрящим скарбом, я не знаю; мне было только жаль, что пропала шкатулка с фотографиями: новые жильцы все выкинули на свалку вместе с рухлядью. Многие снимки я отлично помню, особенно фото самой героини в молодости: изумительный разрез чудесных глаз, искрящихся восторгом молодости, изящный овал лица, красиво очерченные чувственные губы. Да, «мисс» Глафира далеких 30-х претендовала бы в те годы на это звание с безусловным успехом. Но конкурсов тогда не проводили...

Она работала до войны в санатории старшей медсестрой. ФТС — так назывался в то время санаторий «Ангара». Муж ее был начальником почты, скромным и трудолюбивым чиновником средней руки. К тридцати ее годам у них было пятеро детей: мальчик и четыре девочки. А на горизонте уже сгущались тучи надвигавшейся войны. Но Иркутск был далеко от западных границ нашей великой страны, и она была спокойна за детей. Муж любил ее безумно; жили скромно, санаторная подпитка помогала кормить семью. Старшему, Коле, было уже 10 лет, младшей — Ире — только-только исполнился годик. Остальным трем девочкам было 4, 6 и 7 лет.

...Случившееся свалилось на семью как снег на голову: Глафира до беспамятства влюбилась в отдыхавшего в санатории офицера Красной армии. Беспамятство было обоюдным: оба не знали, что делать. Они знали только одно: жить друг без друга не в состоянии. Анатолий (так звали возлюбленного) вскоре должен был уехать в свою войсковую часть. В диком неистовстве, скрываясь от чужих глаз, считали они дни и часы его отъезда. Муж, как ни пыталась она скрыть свои чувства, скорее всего, стал догадываться о ее состоянии. Но молчал, понимая: она мать, и у них пятеро детей. Пя-те-ро — как пальцев на руке. Его Глаша не уйдет, не посмеет. Так думал, в этом уверен был Алексей, ее муж. Чисто и нежно относившийся к ней с первых же дней совместной жизни, он носил ее на руках. Даже в обеденный час вырывался к ней в санаторий, чтобы обнять свою самую-самую...

Они и сфотографироваться толком так и не успели: сохранилось лишь фото, где они сидят вдвоем на казенных нелепых стульях в ателье, держа на руках свою младшенькую — годовалую Ирочку. Сняться всей семьей времени не было.

...И вот он пришел, этот страшный день. Закрывшись в какой-то санаторной каморке, Глаша, заливаясь слезами, повисла на плечах у Анатолия.

— Я все равно увезу тебя, — шептал он, гладя и целуя пряди ее роскошных волос, — без тебя мне тоже нет жизни. Глашенька, верь мне, я вернусь.

...Он уже садился в свой вот-вот отходивший поезд, когда услышал раздирающий душу крик; по перрону, держа в руках Иринку, неслась его Глафира.

— Мы же договорились, что ты не придешь на вокзал, — подхватывая ее, почти падающую на перрон, зашептал Анатолий. — Нас могут увидеть твои знакомые, муж. Что ты делаешь!

— Мне все равно! Где твой вагон? Вот, возьми билет, мы едем вместе, иначе я не могу... Прости, любимый.

Они еле-еле успели вскочить в уже тронувшийся поезд. Паровоз, дав прощальный гудок, тронулся на запад. Пытаясь успокоить себя, Глаша бормотала:

— Я вернусь, я обязательно вернусь! Толя, мы же вернемся, правда?

— Ну конечно, милая. Героиня моя...

Она еще не знала тогда, что уходивший в темноту поезд так круто повернет судьбы самых дорогих для нее людей. Что, не выдержав страшной потери, сопьется и умрет в придорожной канаве ее муж Алексей, что детей разберут по семьям родственники, близкие и дальние, что их всех разметает через несколько лет чудовищная бойня, название которой будет Великая Отечественная война. Она не знала, что в первые же годы войны без вести пропадет ее Анатолий, с которым доведется прожить всего два года в прекрасном и теплом городе Краснодаре. Все время веря, что вернется в Иркутск, она так и не рискнула написать письмо родным или Алексею, расспросить о детях, хотя всей душой чувствовала: писать ему уже поздно...

Война отбросила Глафиру с дочерью еще дальше за Кавказ — в южный город Батуми. После войны они с Ирой переехали в Сочи, где Глафира Константиновна стала одной из лучших портних-модельеров города. Ира вышла замуж, но неудачно. Через несколько лет она разошлась с мужем, не сойдясь характерами. Правда, успев за это время обзавестись дочкой и добавив забот ставшей знаменитой на весь Сочи бабушке.

...Я слушаю рассказ Глафиры Константиновны, почти не перебивая ее вопросами. Рассматриваю фотографии: даже бабушкой она хороша: еще молодое и красивое лицо светится довольством. Они на пляже. Ирочка — вылитая мама Глаша: ее чудесная фигура притягивает взоры отдыхающих.

— Ну хорошо, — не очень вежливо перебиваю я рассказчицу, — окончилась война. Вы Анатолия не нашли, так и не знали, что с ним, жив ли он?

— Да, я посылала запросы во все крупные военкоматы и, разумеется, в Министерство обороны. Вестей о нем не было... Я стала ездить по возможным местам боев их дивизии, надеясь, что увижу хотя бы его имя на многочисленных памятниках центра России, Украины. Увы, мои поиски не увенчались успехом... — Но дети... Почему вы искали только его, живого или мертвого? Ведь вы оставили в Иркутске семью — мужа и четверых детей.

— От знакомой женщины в Иркутске, которая работала со мной в физиотерапевтическом санатории (она очень долго там работала и после войны, и каким-то чудом мое письмо нашло ее)... так вот от нее я узнала немногое. Она сообщала, что муж мой спился и умер, что выросшие дети, скорее всего, разъехались и не живут в Иркутске. Она сообщила также, что одна из девочек умерла во время войны. Другая, Рита, вышла замуж чуть ли не в 16 лет и уехала с мужем, кажется, в Калининградскую область.

Окончание в следующем номере.

Метки:
baikalpress_id:  35 267