Левин Геннадий — сын полка

Ученый, создавший аллохол, на фронт сбежал из детской зоны в Тайшете, спасли его кавалеристы

Сейчас Геннадий Левин — доктор химических наук, общественный деятель. Большой ученый, создавший дюжину медицинских препаратов, в том числе — в содружестве с профессором Нео Беленьким — знаменитый аллохол. Судьба Левина (впрочем, как и все его военное поколение) не щадила: в 1941-м в 10 лет он, потеряв родителей, стал беспризорником. На фронт, в 1943-м, сбежал из Сибири — из детской колонии под Тайшетом, куда попал за драку со 125-го завода (Иркутск-2). Вместе с другими детдомовцами, эвакуированными в тыл, пацан собирал на секретном предприятии детали для самолетов — истребителей «Як». Став сыном кавалерийского полка, Геннадий воевал до Победы. Не раз смотрел смерти в глаза — в Белоруссии, Польше, дошел до Берлина, освобождал узников лагеря смерти Майданек..

Смерть и голод

Детство закончилось для Геннадия Левина в 10 лет.

— В 41-м году, 18 июня, мама провожала меня в пионерский лагерь, — рассказывает Геннадий Максимович. — Помню, поезд тронулся, она шла вслед по перрону, плакала. Я же веселился. Торопливо махнув маме рукой, начал знакомиться с соседями по купе.

Гена не знал, что он видел маму в последний раз. Его пионерская смена продлилась всего лишь четыре дня. 22 июня на палаточный лагерь у села Бобр налетели «Мессершмиты». От лагерного плаца с флагом на шесте осталась глубокая воронка.

— После налета старшие из ребят ушли пешком в сторону Минска, не предполагая, что 28 июня город уже займут немцы. Нас, октябрят, на подводах повезли к железной дороге.

Сажая малышей на поезд, пожилая сестра-хозяйка перекрестила каждого: как будто чувствовала худое. На перегоне Орша — Смоленск состав с детьми попал под бомбежку.

— Оглушенные, мы выпрыгивали из окон, пытались сбить друг с друга пламя. У друга Кольки на моих глазах осколком оторвало ноги. Десятилетний, я пытался закрутить на его коленях штанины, чтобы остановить кровь. И не сразу понял, что он уже не дышит.

Паровоз дал гудок. Ребятня набилась в уцелевшие вагоны — поезд покатился вглубь страны.

— Выгрузились уже за Волгой. Стали нас распределять по детским домам. Я попал в село Екатериновку, что в Куйбышевской области. В первые дни в палатах стоял рев. Дети плакали, скучая по матерям и отцам. От пережитых страхов многие из ребят стали писаться по ночам в кровать. Ни одеял, ни простыней не было. Мы спали на одном матрасе и укрывались другим. В 42-м стало слышно, как под Сталинградом рвутся снаряды. Директор детдома в панике погрузил свою семью на подводу, захватил с собой все общественные деньги и исчез в неизвестном направлении.

— Нас спасли от голода местные жители. Мы шли к одной избе, нам выносили ложку крупяной похлебки, мы проглатывали ее и брели к следующему дому. Делили по зернышку отнятый у лошади сухой початок кукурузы. А после шли на огороды, разгребали снег и с промерзших грядок выковыривали капустные корни, прочные и безвкусные, как веревки. Оказавшись однажды рядом с горевшим домом, мы, обжигаясь, хлебали суп, который хозяева в панике бросили в печи.

Иркутск — Тайшет

Бесхозный детдом в Екатериновке вскоре расформировали. Старших детей, которым больше 11 лет, решено было направить в ремесленные училища на Урал.

— В марте 43-го нас на санях повезли во «взрослую жизнь». Вышли у села Камышловка — в 50 километрах от Свердловска, где располагался медеплавильный комбинат. Наше обучение продлилось две недели, после чего нас определили в цех обрубщиками. С гильз и поршней мы срубали оставшиеся заусенцы.

Взрослые работали по 12 часов, мы — 8. Кормили одними щами. Я этой жизни долго выдержать не мог. С приятелем Виктором мы решили податься в бега — в паровозном бункере с углем приехали сначала в Свердловск. Потом в подвесных ящиках для собак, в тамбурах, на крышах товарняков перебирались из Омска в Томск и далее в Новосибирск.

— С Виктором мы прошли десятки детских приемников. Пока не попали в интернат в Иркутск-2. Его воспитанники работали в цехе, где делали элероны для самолетов — истребителей «Як».

Кусок алюминия рабочие прошивали сверлом, вставляли заклепки. А 13-летним подмастерьям нужно было снизу держать металлические болванки. Сил не хватало, интернатским выдавали маленькую порцию концентратов. В тарелку кидали половину чайной ложки лярда — жира, вытопленного из сала. Через цеха проходили огромные трубы с горячим паром. Мальчишки, работающие заклепщиками, частенько кидали на трубы доски и оставались на них ночевать. В 7 утра начиналась новая смена.

— Как сейчас себя вижу: непослушные вихры под большой кепкой, штаны с веревкой вместо ремня, тяжелые ботинки... Я так бы и проработал на 125-м заводе до окончания войны, если бы не имел задиристого характера. Не стерпев обиды от интернатского заводилы, я кинулся на верзилу с кулаками. У того из носа пошла кровь, залила всю рубашку. А тут как раз идет директор интерната... На следующий день обокрали кладовую, вытащили напрочь все обмундирование. С нашего интерната собрали всех хулиганов, в число которых попал и я, повезли в детскую колонию под Тайшет.

Побег с Золотой горы

Детская зона, расположенная на Золотой горе, ничем не отличалась от взрослой. Жилые бараки были обнесены колючей проволокой. По периметру забора располагались вышки с вооруженными охранниками.

— Воспитатели, прибывшие с Дальневосточного флота, опирались на старших бандюг — лагерных паханов, которые в страхе держали всю колонию. В ходу были финки, специально выточенные для маленькой ладошки. Но самым страшным оружием была стальная заточенная спица от велосипеда.

Руководство лагеря устраивала эта атмосфера. Главное, выполнялась суточная норма. Малолетние преступники заготавливали лес, пилили бревна на доски нужной толщины. Они шли на фронт для строительства дзотов, блиндажей, землянок.

— Я не был сиротой от рождения. Я успел впитать в себя любовь матери. Во мне не было заложено уголовного чувства. Среди шпаны я чувствовал себя неуютно. Поэтому решил бежать с Золотой горы. Ночью по снегу мы скатились с пацанами к ограде, сделали в снегу подкоп и вышли на тракт в тайге. Я шел с бывалыми ворами. Первый и последний в нашей шеренге несли зажженные факелы. Параллельно нам по обочине дороги бежали волки. Мы слышали их дыхание, но знали, что к огню хищники не подойдут.

Ночью ребята вышли к деревеньке. Окоченевшие, в задубевшей одежде, колонисты постучались в окно крайней избы.

— Нам открыла изможденная старуха. Налила горячей баланды, просушила над печкой наши портянки. Уходя, мы отдали бабке свою приметную зоновскую одежду. Она выдала нам старые телогрейки, насыпала в карманы сушеной черемухи.

На «Серго Орджоникидзе»

Геннадий решил пробиваться на фронт. Дойдя по железной дороге до дальнего перегона, колонисты разбежались по разным товарным составам.

— Я забрался в теплушку именного паровоза, на боку которого было выведено: «Серго Орджоникидзе», и покатил на запад. В зазор в двери видел: проехали Красноярск, Ачинск, потом застряли на станции Болотная Новосибирской области.

Стоял май 44-го. Хлебая в буфете крапивные щи, что налил Гене пожилой сердобольный повар, мальчишка увидел, как на перроне тормозит необычный состав. В каждом вагоне стоят невысокие, коренастые лошадки-монголки. Пацан тотчас разузнал, что лошадей везут на фронт.

— Я помог солдатам напоить лошадок, раздобыл для бойцов кипяток. И через час, зарывшись в сено, уже катил к Белоруссии. Доехали мы с монголками до сборного пункта в Слуцке, где лошадок распределили по трем дивизиям 7-го гвардейского кавалерийского корпуса.

В июне 44-го Гена стал солдатом, сыном полка. Работал в ветеринарном госпитале для лошадей, с кузнецами, с конюхами. Мальчишку баловали. Особо опекали полковник Сергей Бабий и прославленная женщина-кавалерист Аза Максина. Вскоре Гена понял, что смерть может поджидать и на линии фронта, и в тылу.

— В сентябре мы с солдатами отправились в лес около села Высокая Липа заготавливать корма. Я набил мешок листьев, как вдруг услышал за спиной тяжелое дыхание. Огромная овчарка повалила меня на землю, схватила за бедро, потом прихватила оскаленной пастью половину головы. Я успел крикнуть пронзительно: «Мама!» Мой крик услышал солдат, что сторожил повозку. Он выстрелил. Раненая псина бросилась прочь. Это была немецкая гестаповская овчарка. Ростом с бычка, они служили для допроса пленных и партизан и знали вкус человеческого мяса. Псина, видимо, с войсками СС прорывалась из Бобруйского котла.

Геннадия доставили в военный госпиталь в Пуховичах. Хирург насчитал на теле подростка 17 ран. Один из швов врач наложил прямо около сонной артерии. После госпиталя полковник Сергей Бабий определил бойца Левина, у которого не поворачивалась шея, в автобат.

— Я стал обслуживать машины «ЗИС-5» — грузовики-трехтонки, был в друзьях у всех водителей. Нередко спал в машинах. Одно время квартировал в американском танке, стоявшем без ствола.

На окраине польского города Люблина малолетнему бойцу довелось освобождать пленников лагеря смерти Майданек — тысячи изможденных людей, ходячие скелеты. Они падали перед советскими солдатами на колени, а встать самостоятельно уже не могли. Последние месяцы войны Геннадий Левин возил боеприпасы и раненых, таскал грузы, казалось, непосильные для ребенка.

— Мы стояли у границ рейха, выбивали засевших фашистов. Помню, после взятия форпоста в руинах я увидел убитого фаустника — пацана, который был практически моим ровесником. Жалости к врагу я не испытывал.

Окончание войны Гена встретил в маленьком городке Ротенове.

После войны

В родной Белоруссии его никто не ждал: мама в 42-м погибла в гетто, отец — под Сталинградом. Вместо дома зиял пустырь. Дедушке снарядом оторвало руку и ногу. Бабушка сошла с ума, на могилу деда стала носить обеды. Немцы ее там и пристрелили. Геннадий отправился в Среднюю Азию на урановые рудники, потом в геолого-разведывательную партию.

У костра, в предгорьях Памира, его убедили получить специальность. Помня о голодных годах, он поступил в школу хлебобулочной промышленности. После учебы вкалывал дрожжеваром в Намангане, тестомесом в Симферополе. Перебиваясь случайными заработками, Геннадий продолжал колесить по стране.

— Второй раз армия спасла меня от беспризорщины. Отслужив 4 года на Балтийском флоте, я устроился в Севастопольское пароходство работать радистом, а вечерами ходил в вечернюю школу. Ставил цель, как дальнобойная торпеда, насквозь прошивал любое препятствие на своем пути. Летом успешно сдал экзамены в Киевский сельхозинститут. На третьем курсе с отличными оценками перевелся на химический факультет университета.

Сутками молодой ученый пропадал в физико-химической лаборатории. Защитил кандидатскую, а потом и докторскую диссертацию. В 40 лет женился. Жена была сподвижницей, биологом. Детей в семье ученых так и не появилось.

— Детство забрала война, а зрелую жизнь — наука, — подводит итог Геннадий Левин.

Метки:
baikalpress_id:  35 170