Инвалиды на колясках путешествуют по миру

Вместе с отцом Игорем Бакшеевым пациенты Центра Дикуля прошли тысячи километров — побывали в Москве, Санкт-Петербурге, Киеве, Израиле и Египте, собираются в Италию и Грецию

Отец Игорь Бакшеев — недюжинной силы человек, богатырской. С детства он занимался спортом: баскетболом, волейболом, лыжами, потом серьезно увлекся греко-римской борьбой и тяжелой атлетикой. Спортивные навыки пригодились в жизни: инвалиды Центра Дикуля за своим батюшкой как за каменной стеной: в любую гору поднимет, не на коляске, так на руках занесет — при том, что пациенты у него и под сто с лишним килограммов весом бывают. Нужно — в реке искупает или, простите, по надобности сведет, что для человека обезноженного тоже большая проблема. Людям Игорь Дмитриевич служит беззаветно, всего себя отдает. Помогает батюшке вера. Бога он нашел не сразу — к своим годам тридцати. Прошел через пионерское детство, комсомольскую юность, вынес армейскую муштру и искушение деньгами — даже бизнесом успел позаниматься на заре перестройки. Оттого не похож он на священника в нашем обычном представлении. Старается пустых речей на ветер не бросать. «Моя проповедь — это мои дела», — взбираясь с очередным колясочником на немыслимую высоту, говорит отец Игорь.

К служителям культа мы привыкли относиться настороженно — обычно от них веет страхом, а то и вселенским ужасом. Отец Игорь Бакшеев, дьякон церкви Ксении Петербургской, не такой — к нему сразу тянешься сердцем. Встреча наша произошла вполне буднично. Не скрою: ожидала увидеть попа в рясе, а в фойе Центра Дикуля вышел мужчина в спортивном костюме с надписью «СССР» на спине — крепкого телосложения, энергичный и доброжелательный. Священника в нем выдавали лишь кудрявая окладистая борода да длинные волосы, стянутые в узелок.

От людей я не раз слышала: «Где появляется наш батюшка, жизнь начинает кипеть!» В советское время, вероятно, он мог бы стать комсомольским вожаком, в наше — партийным лидером. Однако Игорь Бакшеев выбрал для себя другую стезю — более важную и благородную, на мой взгляд. Уводя своих пациентов в походы — ближние и дальние, за тысячи километров от дома, — он делит с ними все тяготы и радости пути: обливается потом, шагая по раскаленной дороге, спит в одной палатке, трапезничает за одним столом, ходит на рыбалку и собирает овощи-фрукты, вместе играет в футбол, хором поет песни. И за словом в карман не полезет, остроумными замечаниями так и сыплет — весело и легко с ним. В нужный момент поддерживает не только физически, но и духовно — молитвой.

— Игорь Дмитриевич, не похоже, что вы наш, иркутский...

— У меня тоже такое ощущение, что я не отсюда.

— А откуда?

— Знаете, спросили однажды у патриарха Иакова: «Сколько вам лет?» Он сказал: «144 года странствования моего». То есть он человек-странник. И я по своей сути такой же. Мои предки — забайкальские казаки, они тоже странниками были.

— Интересовались своей родословной?

— Конечно, не как еврей — до 11-го колена я свою родословную не знаю. Но родители немного рассказывали про предков, в чем-то выдающихся. В роду у нас люди были очень сильные, физически развитые, и я имел стремление к этому с детства. Помню: курил я в первом классе, брат меня поймал с сигаретой, дал пару подзатыльников и говорит: «Кури, конечно, но здоровым и сильным ты не будешь никогда!» Я сразу подумал: «Ничего себе! Силы не будет!..» — взял и бросил.

Помню, как отец пел старые казачьи песни — «Богатырь ты будешь с виду и казак душой, провожать тебя я стану, ты махнешь рукой...». Он и называл меня не иначе как казак. Рассказывал про прадеда, есаула, тот прошел Русско-японскую войну, Первую мировую, у него было пять Георгиевских крестов. Раньше больше четырех крестов нельзя было иметь, но его наградили четырьмя и за особые заслуги еще дали пятый. Это чуть ли не единственный случай на всю Россию. Прадед занимал первые места по джигитовке, рубке на коне среди всех казачьих войск.

С детства я был зациклен на мощи, удали физической, но духовность мне не внушалась. Наши казаки на самом деле люди недуховные. Запорожские — это одно, забайкальские — совсем другое. Заходишь на кладбище: на Кубани, на Украине — все в крестах, у нас ни одного креста не увидишь. Дикие люди, потомки ссыльных — Забайкальское казачье войско не зря считали самым необузданным и свирепым на Руси.

— Со школы вы активно занимались спортом...

— В 16 лет я был кандидатом в мастера спорта по греко-римской борьбе, в 17 уже работал тренером в спорткомплексе «Труд», готовился к чемпионату России. Перед самой армией как мастер спорта боролся. После службы занялся тяжелой атлетикой — показывал результаты на уровне мастера спорта международного класса. Сила во мне прямо играла. Но чтобы проявить себя в большом спорте, нужно принимать стероиды — я не хотел.

Сейчас чемпионы, уважаемые люди, вынуждены врать, что они не принимают анаболиков. В глаза. Представляете, что у них в душе творится? Состояние души — постоянная ложь. Очень мне обидно за наше общество.

— Как вы, спортсмен, начали книжки читать?

— Мнение о спортсменах как о людях недалеких сложилось очень давно (Батюшка смеется, смех у него зычный, раскатистый.) Был такой философ в Афинах, Солон, VIII век до Рождества Христова, и у него, наимудрейшего из мудрецов Древнего мира, спросили: а почему атлеты такие тупые? Я с этим вопросом согласен. Шутка шуткой, но спортсмены едят много мяса, бычьего и свиного, и нужно время, чтобы его переварить. Мозг и чувства не развиваются, все направлено на плоть — нет другого выхода: хочешь достигнуть результата — ты должен спать, есть больше среднего человека... У меня кроме спорта были другие интересы, мне еще хотелось и умным быть.

— И вы в церковь пошли, но ведь многие идут за знаниями в университеты...

— Я тоже пошел в университет, там начал учиться. Но спорт опять мешал, отнимал много сил, и я бросил. Хотя учеба на биофаке мне нравилась. Потом восстановился, закончил — когда уже в церкви был.

— Наверняка что-то важное должно было произойти — иначе к вере не обратишься...

— Все происходило постепенно, даже неожиданно для меня. Поначалу стала доступной литература, «Архипелаг ГУЛАГ». Отец мне и раньше рассказывал про то, что моего дедушку расстреляли, про нашу семью, которая много несправедливости претерпела при советской власти. Но я ему не верил, думал, что у нас лучшие общество и человеческие ориентиры, которые дают школа, комсомол, партия. Прочитав Солженицына, я стал задумываться — а так ли это? Потом — не знаю, для чего — вырезал из газеты или журнала иконку Казанской Божией Матери, на стену прилепил. Еще через год-полтора выучил «Отче наш» — не знаю зачем, я некрещеный был. Затем Библия была, я ее открывал-закрывал, как все люди. Прочитаю страницу-две, брошу — не увлекала она меня. Потом начал терять близких, это всегда заставляет думать о смысле бытия более глубоко. Однажды я снова открыл Библию и не мог оторваться — прочел от корки до корки. Внимательно так, что очень хорошо запомнил. Пришел в церковь и удивился тому, что я Библию знаю лучше, чем многие священники.

Раньше я церковь все время осуждал. Я, спортсмен, видел священнослужителей — малоподвижных, толстых или неразвитых, худых, маломощных людей. Не нравились они мне. Но потом я понял, что не прав — мне надо было загладить вину перед церковью. Думаю: окрещусь и поработаю на храме месяц-два, своими руками. Пришел в Князе-Владимирский храм, который восстанавливался в Рабочем, его передали епархии в 1998 году. Месяц, два и три работаю, а потом бабушки мне говорят: «По своей воле тебе из церкви уходить нельзя, Бог тебя призвал». Но я не был готов закрыть себя за монастырскими стенами: думал, скоро уйду. Или выгонят. Там люди разные — без документов, после тюрем: в храме кормят, поят, одевают, делай что-нибудь — живи, но они срываются, их выгоняют. Думаю, буду ждать — но меня все не выгоняют. А через год говорят: из епархии владыка приезжает, чтобы рукополагать тебя на священный сан — дьяконом. Я к этому не стремился, но церковь уже полюбил всем сердцем. Раз она тебя призывает — надо, я подумал, покорюсь. И покорился. Стал дьяком — и на всю жизнь в церкви.

Игорь Дмитриевич признается, что раньше жил для себя, ставил эгоистичные цели.

— Я осознал, что живу неправильно — неправильно жить для себя. Это жизнь, лишенная всякого смысла.

— И тогда в вашей жизни появились Центр Дикуля и колясочники-инвалиды?

— В первый раз я пришел туда, когда он только создавался. Его директор Шапошников привлекал известных спортсменов, мне предложили поехать в Москву и поучиться у Дикуля. Я согласился. Поработал — ушел. Потом через много лет, уже после прихода в церковь, вернулся — мучили угрызения совести. Ведь во мне больные нуждались, а я их бросил.

— Я так понимаю, просто заниматься со своими пациентами упражнениями в тренажерном зале вам было мало?

— У меня была мечта: я начитался книжек — жития святых, хотел пойти пешком с котомкой, босиком обязательно, изранить свои ноги, дойти до Иерусалима (улыбается). Это было бы здорово. Если бы я увидел такого человека, восхитился бы им. Но наши мечты — одно, у Бога все по-другому. Все случилось так, как должно было быть.

В 2000 году батюшка начал возить людей-инвалидов по свету — своим ходом.

— Я узнал, что есть бесплатные перелеты к месту лечения. Делал фиктивные справки, что такой-то человек нуждается в реабилитации, и брал билеты — так мы летали в Москву, Санкт-Петербург, в Киев ездили.

— Вы не боялись? Немощные, на колясках, и так далеко увозить их от дома?

— У меня особого страха не было: я готов был к тому, что надо будет поднять, перенести. Люди боялись, но мне этого не говорили. Спрашивали робко: какой там туалет, какие условия, где жить, что есть будем. Но все равно ехали, несмотря ни на что. И все удивительно получалось. Летний лагерь мы сделали в первый раз, кажется, на Байкале — на Малом море. По Наполеону: главное — ввязаться в драку, а там посмотрим. Ввязывались — и все находилось, и туалет какой-то сколачивали.

— А деньги?

— Первые поездки были почти бесплатными — примерно 1000 рублей с человека. Останавливались в монастырях — просто приходили, и нас пускали.

— После таких путешествий ваши пациенты, наверное, в душе менялись?

— Иначе невозможно. Особенно когда попадаешь в тяжелые условия, безвыходные порой. Помню, однажды наши инвалиды ночевали в палатках на льду Байкала. Как после этого не измениться?

Мы пересекали озеро, прошли 60 километров и уперлись в торосы, до противоположного берега осталось километров десять. На колясках дальше нельзя. Ставим палатку, людей оставляем и вдвоем (с тем, кто на ногах) на другую сторону за машиной. Инвалиды в палатке, на морозе, каково им там было? Когда мы начали передвижение, я сказал: «Люди, есть возможность вернуться. Этот берег еще близко, баня, батюшка знакомый...» «Нет, вперед! Поедем!» — твердили они. А мне сон накануне приснился. Дошли мы до торосов, и я его рассказываю: «Слушайте, — говорю, — мне сон был: нас шестеро, двое точно дойдут до берега». Они тихо спрашивают: «А остальные?» «Не знаю!» — честно ответил я. Хорошо, мы нашли машину и вернулись. Но один мой пациент, Пушкин, когда все закончилось, выразился так: «Мне после этого ничего не страшно!»

Олег Мартыненко однажды чуть не потерялся в пустыне. Мы пошли на гору Синай — где Моисей с Богом разговаривал. Там есть подъем: здоровые люди идут — просто плачут, так тяжело. Олег Владимирович в него пополз: мы в одну сторону — он в другую. Мы вернулись, а его нет и нет. В горах резко потемнело, начали искать, зовем. А он задремал, видимо, и нас не слышит. Подняли местных. Горные жители зоркие — орлы, увидели: вроде точка пошевелилась. Так и нашли.

— Чудеса прямо...

— Бог нам помогает. Однажды в Крещение 19 человек искупали в Байкале. И даже насморка ни у одного не было. Чудо! Отчаянные люди.

— А кто придумывает путешествия?

— Не я, они придумывают. Я их просто не бросаю.

— Куда этим летом?

— На Баргузинский залив. Будем жить в больших военных палатках. Сами ставим. Все сами — дрова рубим, еду готовим.Кто-то грибы собирает прямо на колясках, кто-то на рыбалку ходит. Но в основном гвоздь программы и большое утешение (даже не представляете, какое для колясочника!) — это теплая вода, песок, пляж. Ползать в этом песке, купаться в этой воде часами — наслаждение. Есть такое озеро Бормашево — там лечебные грязи, уходим за полтора километра от нашей стоянки. В Большом Голоустном у нас баня. Когда там были, каждый день топили, парились, сразу купались в Байкале.

Не пьем, в азартные игры не играем. Вечером — молитва.

— А если человек неверующий?

— Я себя не навязываю. Есть батюшка, который молодец — мимо не пройдет, сам разговор начнет и продолжит. Правильно, это его долг как священнослужителя. Но все мы разные. Мне легче что-то сделать, сносить пациента на руках, искупать его — может, это моя проповедь такая своеобразная христианская. Я другой. Меня спросят — я отвечаю, а так — нет... Мы, конечно, общаемся, говорим о духовном. Иногда до такой степени, что уже не хочется, а человек все равно тебя на разговор вызывает. Байкал, помню, переходили, так Пушкин, мой пациент, меня замучил. Я его толкаю, снег глубокий, коляска еле едет, мне кислорода не хватает, я дышать не могу, а он: «Игорь Дмитриевич, а вот в Евангелии сказано такое и такое...» «Слушай, Пушкин, — прошу, — уже замолчи...»

* * *

Этой осенью с группой инвалидов отец Игорь собирается в Грецию, Италию — по святым местам. Спальные мешки за спину — и в дорогу! «А по-другому я не умею» — так батюшка говорит...

Отца Игоря Бакшеева слушала Елена Русских. Фото из архива героя материала, Натальи Гавриной

Загрузка...