«Не времени принадлежу»

Накануне Дня всемирной поэзии, которое по решению ЮНЕСКО каждый год проходит 21 марта, на прилавках книжных магазинов Иркутска появилась новая книга лирики «Ключи», которая сразу стала заметным явлением на поэтическом олимпе Сибирского региона. О стихах и тайнах поэтического цеха, о поэзии, в которой все мы порой ищем ответы на самые острые и глубокие духовные вопросы современного человека, сегодня наш корреспондент беседует с членом Союза писателей России и автором поэтического сборника Татьяной Ясниковой.

 — Татьяна Викторовна, когда вы написали свое первое стихотворение и когда вышла в свет ваша первая книга?

 — Я начинала, если об этом можно говорить всерьез, с прозы. Мне тогда было пять лет. А стихи я стала писать в восемь лет, как только освоилась с правописанием. Первое мое стихотворение было на политическую тему, и оно посвящено встрече американского президента Никсона с Мао Цзэдуном. Что касается моего первого сборника, то он вышел в свет в 1992 году, когда я училась на последнем курсе факультета теории и истории искусства института им. Репина в Петербурге.

 — Что стало лейтмотивом вашего «первенца»?

— Лейтмотив содержится в строках: «Не времени принадлежу». Прочитав такое, иркутский редактор содрогнулся от моей наглости. Но я так ощущала себя. И так ощущаю себя сейчас. Никому не удалось меня «вышибить из седла».

 — И сколько сегодня сборников в вашем поэтическом багаже?

 — Пока в свет вышло пять сборников. Но вряд ли это о чем-то говорит. Мой багаж — это написанное, а не изданное.

 — В подавляющем большинстве ваши стихи имеют лирическое направление...

 — Я бы сказала точнее, что это лирика мысли. В каждом своем стихотворении я решаю какой-нибудь вопрос. И часто запредельный. Я пишу о далеком, а не о близком, и близкое помещаю далеко, как если бы я владела участком на Луне... Чувство без мысли не принимаю.

 — Многие писатели, поэты или режиссеры объясняют свои творческие успехи влюбленностью. Вы тоже подвержены этой «болезни»?

 — Вряд ли. Любовь не живет там, где есть ложь. А наш мир лжив до крайности. Мое внутреннее состояние — одиночество. Оно находит подкрепление всюду. А слово «болезнь» вообще ко мне не относится. Я не бываю в «толпе» так, чтобы чем-нибудь «заразиться».

— Вы являетесь членом Союза писателей России. Разве членство в какой-либо организации не подразумевает причастности к коллективному мнению, стадности, пусть и профессиональной?

 — Причастность к коллективному мнению неизбежна, так как все разумное пользуется одними формулировками, а речь формирует наше сознание. Все, что невыразимо, понятное дело, идет мимо и помимо сознания. Что касается «стада», то я его избегаю. Я по гороскопу Рыба. Пошевелю хвостом, уйду на глубину, и кто меня достанет? Хотя мартовских Рыб в иркутской писательской организации достаточно. Это Валентин Распутин, Геннадий Аксаментов, Анатолий Горбунов, Анатолий Змиевский, Татьяна Назарова... Я бы не сказала, что мне кто-нибудь из них мешал. На моем пути пустынно...

 — Откуда вы черпаете свое вдохновение?

 — Из пространства... Внутри накапливается некий конденсат, который превращается в стихотворение. Пушкин говорил о магическом кристалле... Да, в некоторой степени сложно нечто превратить в строки. Но у меня есть привычка или навык... не стоит над этим задумываться. В каждом стихотворении столько-то процентов логики, столько-то — тумана, столько-то сюрра, и так далее. Что и называется творческой кухней. Путь решения организует индукция, а над ней порхает интуиция.

 — Находит ли ваше творчество понимание в иркутской литературной среде?

 — Интересный вопрос. Нет, не находит. В большей степени не находит. Я здесь издалека. Я от античности иду, с которой познакомилась еще в детсадовском возрасте, да и диплом когда-то получала в зале Аполлона Академии художеств... В общем, очень и очень многое меня отдаляет от нашей литературной среды. Но, поскольку я другой не имею, не знаю, я вполне себя чувствую «эксклюзивно». Отрешенно, точнее.

 — Как вы определяете свой стиль, свою поэтическую манеру, есть ли у вас свое кредо?

 — Время одностилья прошло еще в XIX веке. Помните, был классицизм, перешедший в ампир, в эклектику, в неостили. Все эти стили были наполнены — в большей или меньшей степени — рафинированностью, цитатами из древних и экзотических культур. Я говорю об архитектуре — по той причине, что любое произведение искусства, в том числе и стихотворение, архитектонично, несет элементы декора и так далее. Это наиболее наглядно — говорить о поэзии как об архитектуре. Потом пришел конструктивизм, все откинувший и по причине своего нигилизма выродившийся у нас в хрущевки. Это был первый до конца антигуманный стиль со знаком минус, в поэзии ему соответствует андеграунд. До сих пор литература в целом насыщена антигуманизмом... Что касается меня, то я не работаю в одном стиле. Этого требует внутренняя свобода, о которой говорил еще Пушкин. Помните последнее стихотворение Блока: «Пушкин, тайную свободу пели мы вослед тебе».

 Кредо? Я о нем не задумывалась. Меня устраивает неопознанность... Видимо, кредо и определяется словами «тайная свобода» (мысли). Что касается моей манеры, то это скорее не манера, а способ, отношение к вещам и миру. У экзистенциалиста Ортеги-и-Гассета есть на этот счет очень ценное высказывание: «Особый способ, которым каждый поэт дереализует вещи, это его стиль». Любой реалист отходит от реализма уже в том, что он пользуется словами и их записью — то есть символами. А стоит отойти от реализма хоть на микрон — степень дереализации автоматически возрастает. Свой способ в двух словах я не могу описать. Он достаточно синтетичен.

 — И все-таки! У вас можно найти строки, заставляющие вспомнить Есенина, Бродского, Цветаеву. Если это действительно разностилье, то разве это не влияния?

 — Многие вещи передаются воздушно-капельным путем. Не только зараза. Возьмите любого поэта XIX века, до символиста Блока. Если не знать Пушкина досконально, можно некоторые стихи того же Тютчева, Некрасова, десятков других известных поэтов принять за него. Этих авторов графоманами не назовешь... А почему не нашли у меня в книге Пастернака? Я заметила определенную цикличность: раз в году, в зимний день, я обязательно открываю том Бориса Пастернака. Я нахожу у него что-то знакомое, хотя в годы его творчества, в 20—50-е, меня еще не было на свете. Нынче открывала Цветаеву. Подобное помогает мне отдаляться от окружающей среды, ощущать себя соответственно своей натуре. И пожалуй, все! Не люблю влияний. Есенина опять же знаю чуть ли не с рождения. Мне нравилось включать пластинку со стихами Есенина, когда в возрасте около пяти лет меня оставляли дома присмотреть за новорожденным братом. Так что мы слушали Есенина вдвоем:

Мечтая о могучем даре

Того, кто русских стал судьбой,

Стою я на Тверском бульваре,

Стою и говорю с тобой...

 — Не слишком ли далеко вы уходите от иркутской литературы, ведь вы все-таки иркутский автор?

 — Да, по воле судьбы я живу в Иркутске. Я интересуюсь местной литературой... Иной раз откроешь чью-нибудь поэтическую книгу, почитаешь и усмехнешься злорадно: а вот тут-то ты, брат, петуха дал — не быть тебе первым парнем в нашей деревне.

 — Кто ваш читатель? Спрос на литературу упал...

 — Упал, потому что население очень деградировало. И деградация будет усиливаться. Помните, Цветаева писала: «Моим стихам, как драгоценным винам, настанет свой черед». Многие ли могут позволить себе пить драгоценные вина? Многие ли станут, подобно этому, читать Цветаеву? А имеет ли массовость значение? Поэт, если он понял Вселенную, этой Вселенной и будет храним. Его дело — творчество. Все остальное не его забота.

 Меня не волнует читательский спрос. Я только за себя отвечаю.

 — Татьяна Викторовна, когда можно ждать вашего очередного сборника?

— Новую книгу могла бы издать хоть завтра, если бы на это были средства. Только зачем? «Не времени принадлежу...»

Все много говорят, Но есть над этим Слово. Его услышит тот, Кто мало говорит. И тот его несет, Кто чувствует основы — Суровый грунт дорог И горных троп гранит. — Спасибо за беседу и — за стихи...

Загрузка...