Каторга Страны Советов

Иркутянка Ольга Смоляр в 85 лет написала воспоминания о своей ссылке в Сибирь вслед за отцом — кулаком с Украины

Окончание. Начало в № 3, 4

Ольгу Рубченко, дочь кулака, из небольшого украинского поселка через всю страну провезли в товарном вагоне на Север. Сибирская ссылка для 17-летней девушки началась в холодной землянке, под Канском Красноярского края. Потом был лесоповал среди бескрайней тайги, женская тюрьма в Иркутске, совхоз имени 1 Мая недалеко от города. Вместе с отцом и другими ссыльными молодая женщина работала в передовом хозяйстве, созданном специально для снабжения сотрудников МВД всевозможными продуктами. Вышла замуж, родила сына. Отец Ольги, Иван Нестерович Рубченко, был образцовым садовником, заведовал вареньеваркой. В 1938 году его удостоили звания стахановца и отметили путевкой на ВСХВ. Только увидеть Москву ему так и не довелось.

Аресты

В 1938-м по совхозу покатились массовые аресты. «Первое время они проводились ночью, — вспоминает Ольга Ивановна. — Только утром все узнавали, кого не стало. Потом стали приезжать днем. Заходили в кабинет директора, вызывали понятого (всегда механика завода). Он был вольнонаемный и, говорят, очень переживал, почему это ему оказывают такую «честь».

По готовому списку механик должен был вести энкавэдэшников на места работы намеченных жертв. Людей собирали в библиотеку, потом увозили. Отца арестовали 3 марта 1938 года — прямо в саду. Ольгу, примчавшуюся на печальную весть, долго оттаскивали от саней, куда погрузили арестованных, — они с отцом успели лишь коротко поцеловаться на прощание. А 20 июня забрали мужа.

 «Ко мне в контору кто-то прибежал и шепнул: «Твоего Стасика повели в барак». Я выбежала и догнала их. Кинулись мы друг к другу, и он сказал: «Оленька, я пропал! Забери Костика из садика, чтобы я его увидел в последний раз!» Когда их увозили, мы с Костей плакали».

Ольга осталась одна с четырехлетним сыном на руках. Жила в постоянном, изматывающем душу страхе, сердце болело за Костю — молва разнесла, что жены арестованных скоро тоже отправятся вслед за мужьями на тюремные нары. Однажды, узнав о приезде «дорогих гостей», Ольга побежала за сыном в детский сад — только бы успеть повидаться...

 «Когда я проходила рядом с домом, в котором жил механик (постоянный понятой), я оглянулась и увидела, что два сотрудника МВД с этим механиком свернули не к бараку, а идут прямо ко мне. Я обмерла, присела возле Кости, вроде ботинок ему зашнуровываю. Но они прошли мимо — на этот раз арестовали самого механика, беднягу. А у меня от испуга заболел живот...»

Расстрел

Началось томительное ожидание, поездки в Иркутск и походы в тюрьму. — Что там творилось, ужас! Толпа людей, приходят с вечера, занимают очередь к окошечку, где принимают передачи.

 «Был такой случай, — пишет Ольга Ивановна. — После ночевки возле тюрьмы я очень замерзла. У меня были с собой отцовские валенки для передачи, и люди мне посоветовали их надеть. Вдруг чувствую — у меня чулок влажный в валенке. Я разулась — на чулке кровавое пятно. Стали трясти валенок, и оттуда выпали три маленьких голых мышонка. Я надела валенки и опять почувствовала, что там что-то шевелится. Опять стала трясти, вывалилось круглое гнездышко из шерсти, а в нем еще два мышонка. Валенки хранились в кладовой, вот мышки и устроились там».

Передачу в тюрьму называли «зеленая» — туда можно было положить только овощи, мыло, белье. В записке к передаче — всего лишь перечень передаваемого, а в ответ: «Получил полностью». И подпись — больше ничего. Отец пару раз все-таки каким-то чудом умудрился переправить для Ольги несколько строчек, которые она хранит до сих пор: «Береги себя для нас и Костика своего!» и «Передача Стасику не нужна».

— Через два с половиной года я узнала от людей, что муж был расстрелян в первый год заключения в Пивоварихе, в лесу. Бедный Стасик! Ему было 29 лет! Мечтал поступить в мединститут...

Для отца Ольга еще два раза сумела передать продукты, последнюю передачу вернули с надписью: «Выбыл этап». И все! Больше никаких вестей...

Михаил

Ольга жила ради сына, хлопотала об учебе в институте народного хозяйства. В 1940 году ей разрешили уехать в город, и она поступила на вечернее подготовительное отделение. Тем, кто учился, обещали выдать паспорта, освободить от проклятого клейма «дети врага народа». Крутиться приходилось как белка в колесе: утром на работу, с работы — бегом в институт, из института поздно домой. За Костей присматривали сердобольные соседи по квартире. В Иркутске у переселенки был угол, точнее уголок — в подвальном помещении, где жили две семьи из Заларей, для Ольги с мальчиком на кухне отгородили досками шесть квадратных метров.

На молодую маму обратил внимание друг и земляк брата хозяек — Миша Косарев. Он учился в военном училище и почти каждую субботу приходил в гости, в увольнительную. Видно, очень приглянулась ему Ольга. Когда женщину отселили на улицу Советскую в бараки для ссыльных рабочих (она не имела права жить в вольной квартире), Миша искал ее. Несмотря на Ольгины признания и просьбы не ломать себе жизнь, молодой человек не отвернулся, начал помогать: приносил с собой то белый хлеб, то продукты из деревни, водил в кино. Потом стал уговаривать выйти за него замуж.

 «Михаил начал бегать в МВД, в комендатуру, добивался, чтобы нам разрешили зарегистрироваться. Подали заявление просьбой о моем освобождении. Пожениться разрешили, но не освободили», — пишет Ольга Ивановна.

Любовь была крепкой, но недолгой. Пожили молодые совсем чуть-чуть, да и то — она в бараке, он в казарме. Совсем скоро Михаил получил звание старшего лейтенанта и вместе со своей частью был переброшен на Украину. Ольга продолжала кочевать по углам, и люди попадались разные: однажды соседки по бараку кирпичного завода в Лисихе обчистили ее сундук и, забрав все вещи, укатили в Тайшет.

Зимой 1940—1941 годов мужу дали отпуск. Он добирался до Иркутска поездом целую неделю, в надежде увезти Ольгу с сыном с собой, но ее не отпустили — она по-прежнему считалась ссыльной и не имела паспорта. Документ об освобождении (Миша хлопотал о нем проездом в Москве) Ольга получила 3 июня 1941 года. «Шла из милиции и оглядывалась, казалось, что догонят и отберут», — вспоминала позже она. Ольга засобиралась в дорогу, но на СССР напал фашист. Последнее письмо от Михаила пришло в Иркутск в августе 41-го, из эшелона: писал, что едет на фронт в главном направлении. И на этом конец. Никаких известий ни жене, ни родителям — пропал без вести...

Война

— Жилось нам с Костей в войну тяжело, особенно первые два года. Наголодались. Потом стало чуть полегче, начали садить картошку, выдавали какие-то обеды, иногда пирожки.

В самом начале войны Ольга поступила на работу в областное управление хлебопродуктов — так там и осталась. Сначала была рядовым бухгалтером, а на пенсию уходила уже главным. Управлению было подчинено 30 хозяйств в Иркутске и районах. Дали комнату. В 1941 году Костя пошел в школу, учился хорошо, старательно, это было для матери большой радостью. В общем, перетерпели войну.

— В долгожданный День Победы вечером во всех квартирах было веселье, застолье, песни! А я одна, никаких родственников нет. Я Костю уложила спать, а сама стояла и плакала. Потом вошла в комнату, села в темноте на диванчик, а Костя поднял голову и говорит: «Давай, мама, споем».

Когда Ольга отказалась, мальчик заплакал: «Мне тебя жалко, ты бы, мама, вышла замуж, ведь дядя Миша не вернется...»

После десятого класса Константин окончил железнодорожный институт, по распределению попал на Украину, строил мосты. Сейчас он уже сам в преклонном возрасте, ему 75, живет под Киевом. В Иркутск приезжал этим летом, побыл недолго, пару дней: проведал старенькую мать — и обратно, на родину.

В общих могилах

В конце 1947 года Ольга Ивановна вышла замуж за иркутянина Ивана Никитича Смоляра, родился Николай. Сибирь навсегда стала вторым домом. «Жизнь пошла более спокойная, без потрясений», — пишет женщина. Смоляры работали, заимели дачу, растили сына. А родственники, многочисленная родня, были далеко — на Украине.

 «После войны я часто ездила во Львов к старшему сыну и в Крым к брату Николаю, а также в свою деревню, где жили двоюродные сестры. Мой дядя, младший брат отца (у Ивана Нестеровича Рубченко было три брата и три сестры. — Авт.), в 1963 году устроил нам встречу. Дядя Яков жил в большой красивом селе Варовичи, в 30 километрах от Чернобыля. Он был директором школы-десятилетки, а тетя преподавала иностранные языки. Имели свой дом, сад, небольшую пасеку. Целый год дядя Яков вел с нами переписку, приглашал и договаривался о дате — 15 июля 1963 года. Встреча было незабываемой, многие из нас не виделись более 30 лет. Почти все приехали с семьями. Нагрянули 53 человека со всех концов Советского Союза.

Конечно, помянули тех, кого не было со всеми за одним столом, — репрессированных и погибших на войне. Дядя и тетя не дожили до черных дней Чернобыля. Варовичей нет, их накрыло тяжелым покрывалом радиации. Остались дорогие могилы — туда теперь доступа нет. Стоит там мертвая тишина, которую осенью нарушает только стук падающих яблок...»

...Об отце и муже Станиславе женщина получила из МВД справки, что они реабилитированы посмертно. В райсобесе выдали свидетельства о смерти. В них — вымышленные даты и причины смерти: у отца — гипертония, у мужа — воспаление легких. «Сказать «земля им пухом» нельзя. В Пивоварихе в общих могилах слой тел — слой извести и так далее... Какой уж там пух!» — закончивает Ольга Смоляр своей очерк «Сибулоновка».

* * *

9 февраля Ольга Ивановна отметила свое 96-летие. Заботу о старушке взяла на себя ее невестка Татьяна Леонидовна Смоляр, жена младшего сына — Николая. Девять лет назад ученый с двумя высшими образованиями, дважды кандидат наук ушел из жизни. Николаю не было и пятидесяти, когда не выдержало сердце и он стал засохшей веточкой на генеалогическом древе семейства Рубченко, составленном Ольгой Ивановной. А в ней самой по-прежнему теплится жизнь...

Елена Русских. Использованы материалы очерка Ольги Смоляр «Сибулоновка, или За что?».

Метки:
baikalpress_id:  35 011