Каторга Страны Советов

Иркутянка Ольга Смоляр в 85 лет написала воспоминания о ссылке в Сибирь вслед за отцом — кулаком с Украины

Иркутянке Ольге Ивановне Смоляр без малого девяносто шесть. Родилась долгожительница в начале ХХ века, за несколько лет до революции 1917-го, в украинской деревушке под Чернобылем. Не по своей воле молодой девчонкой оказалась в наших суровых краях... Когда Ольге Ивановне исполнилось 85, ей стало тяжело держать в душе воспоминания о пережитом в юности. Пожилая женщина, далекая от литературного труда, взяла ручку, бумагу и начала писать — строчку за строчкой, не замечая ни дня ни ночи, на одном дыхании. Закончив, листы переплела, одела их в твердую обложку из школьного картона, подписала: «Самиздат, 1998». А в апреле 2005 года два десятка страничек, выведенных некогда дрожащей немолодой рукой, вышли в журнале писателей России «Сибирь» в виде очерка под названием «Сибулоновка, или За что?». Откуда такое название? СибУЛОН — это Сибирское управление лагерей особого назначения. В Сибулоновку в начале 30-х годов попало едва ли не полстраны Советов — мужчины, женщины, старики, дети. Объявленные вне закона, они были отправлены на политическое перевоспитание подальше от родных мест — в Сибирь. Как на каторгу. На страдания и погибель. Ни за что.

Семья

Ольга Ивановна Смоляр почти ровесница века. В феврале этого года ей исполнится 96 лет. У долгожительницы ясный ум, сохранилась память. Но самочувствие слабое — Ольга Ивановна быстро устает, много спит и почти ничего не видит. Одно слово — старость... Еще 11 лет назад она написала в своих воспоминаниях: «Муж умер скоропостижно в возрасте семидесяти пяти лет. А мне вот уже восемьдесят пять, а я все живу! Здоровья нет, так что уже и жить неинтересно».

В маленькой сухонькой и по-детски беспомощной старушке сейчас трудно узнать красивую, веселую и смелую дивчину, на которую в свое время вовсю заглядывались хлопцы. Ольга, в девичестве Рубченко, была рождена в любви и для счастья, но совсем рано узнала, что такое горе. «Когда мне было три с половиной года, а брату семь лет, наша мама умерла, — пишет Ольга Ивановна.

— Я всегда думаю, как тяжело было остаться отцу без любимой жены, с двумя сиротами. Когда я подросла, мне рассказывали, что отец у гроба мамы сказал: «Мачеху я детям в дом не приведу». Слово он сдержал, так и не женился». Маме с отцом пришлось многое вынести — из пятерых детей Рубченко трое умерли совсем маленькими. Остались Николай и Ольга.

 «Говорят, что дети обычно помнят детство с пятилетнего возраста, я же помню многое, что было при маме... Мама пекла блины, возле печки стояла скамейка, застеленная полотенцем, блины лежали на полотенце, и стояла глиняная макитра с тестом. Я в это время была на печке, стоя на коленях, смотрела вниз и раскачивалась. Потом полетела в макитру головой. Разбила и макитру, и губу, мне ее потом зашивали. Шрам небольшой до сих пор заметен.

Отец был прекрасный человек, очень скромный, трудолюбивый, честный. Он был очень грамотным, когда-то окончил двухклассное училище, говорят, теперь это приравнивается к среднему образованию. Свое хозяйство старался вести по-современному, придерживаясь агрономических правил. Он выписывал журнал «Сам себе агроном». У отца было небольшое хозяйство — восемь десятин земли, две лошади, две коровы, пасека небольшая, сад. В селе были хозяйства и побогаче, но наше выделялось... Отца называли «культурный хозяин». Детство без мамы было тяжелое, вшивое. Голодными, правда, не ходили, пишет Ольга Ивановна, обед всегда сварен, да и в саду, бывало, с деревьев не слезали.

Школа

Отец изо всех сил стремился дать детям образование. Окончив два класса начальной школы в родной деревне, Ольга и ее брат Николай уехали в райцентр Овруч — там была семилетка.

 «Это старинный городок, — вспоминает Ольга Ивановна. — Там до сих пор сохранилась могила вещего Олега. Хотя некоторые жители уверяли, что это вовсе не могила, а место, где ужалила князя выползшая из черепа змея. В городе мы жили у чужих людей». На три года Ольгу приютили поляки.

 «Только в этой семье я увидела и поняла, как должны жить и вести себя люди. Помню, к бабушке-хозяйке приходили старушки — польки в шляпках, приколотых к волосам длинными спицами с шишечками на конце. Их всегда угощали чаем. Хозяева старались меня кое-чему научить: как накрывать стол к обеду, как вести себя за столом и другое. Ведь я, деревенщина, могла такое иногда ляпнуть!»

В 1927 году Ольга поступила в сельскохозяйственный техникум, где уже учился Николай. Жили в общежитии, домой приезжали только на каникулы. «В один из приездов отец приготовил нам сюрприз.

В кладовой пылился неисправный граммофон — видно, с того времени, когда была жива мама. По деревне проходил какой-то мастер, предлагал свои услуги. Отец его пригласил, и он отремонтировал граммофон и стенные часы с боем. Сохранилось и несколько пластинок. Мы были, конечно, бесконечно рады, заводили эту музыку целыми днями. Многие приходили к нам, особенно молодежь, — ведь граммофон в деревне был тогда в диковинку».

Охота на людей

Ольга должна была окончить техникум весной 1930-го. Уже стала готовиться к выпускным экзаменам. «Вдруг меня вызывает директор, — пишет женщина. — Он говорит: получена бумага из района о том, что мой отец арестован, находится в тюрьме, что на днях состоится педсовет и меня будут вынуждены исключить. Посоветовал написать заявление «по собственному желанию» и ехать домой». Это было начало коллективизации. Отец Ольги одним из первых подал заявление о вступлении в колхоз. Но его уже признали не культурным хозяином, а кулаком.

 «Рядом с нами жил дядя, брат отца, с женой и шестерыми детьми. По вечерам он приходил ко мне и советовал, что делать, куда идти хлопотать. Напрасно он остерегался приходить днем. Через год (в 1931 году) его тоже признали кулаком, арестовали, увезли куда-то на Север, где он и погиб. Жену и детей выгнали из дома, все имущество забрали. Без дома, без средств скитались то у знакомых, то у родственников. Тяжело потом войну пережили — одну дочь (учительницу) с двумя детками (три годика и полтора) фашисты сожгли живьем за то, что муж был в партизанах».

Не без помощи добрых людей Ольга все-таки выхлопотала разрешение сдать экзамены и получила аттестат. Потом этот документ очень ей пригодился. Пока отца держали в Овруче, девушка обивала пороги сельсовета, ГПУ. Однажды пошла с передачей, но к тюрьме не подпускали, все ближайшие улицы были перекрыты.

 «Через некоторое время появилась колонна арестованных, их гнали на вокзал. Все женщины кинулись туда же. Там уже стояли товарные вагоны, в них погрузили людей. Опять крик, слезы. К вечеру стали принимать передачи. Конвоиры шли вдоль вагонов и выкликали фамилии, и арестованные, которых вызывали, выглядывали в дверь вагона. Так я издали, мельком, увидела отца. Это было в конце марта. Увезли их в Сибирь, отец стал писать письма из тайги, они работали на лесоповале. Отец писал, что очень тяжело, голодают и мошка заедает. Дядя и тетя помогли организовать посылки. Перетопили масло с медом, закрыли в железные банки и в ящиках послали. Отец писал, что это спасло его от смерти».

После проводов папы Ольга кинулась к брату, в соседний район. Тоскливой лунной ночью они рыдали на разных скамейках в городском парке, думая об отце. Наплакавшись, расстались утром. Как оказалось, простились на восемнадцать лет! Николай уехал в Среднюю Азию, женился, и они с женой перебрались в Крым, где и прожили до конца жизни.

На край земли

А Ольге была уготована ссылка в Сибирь. «Однажды осенью меня вызвали в сельсовет и предупредили, что в ночь на ближайшую пятницу за мной приедет подвода. Хозяйство все забрали, конечно. Разрешили продать одну корову и одну лошадь. Я начала собираться». За бесценок сбыли скотину, купили в дорогу валенки и кожух до пола. Днем двор был полон народу: приходили кто приобрести что-нибудь по-честному, а некоторые — чтобы прихватить что плохо лежит.

«У отца была посажена грядка молодых привитых саженцев. Он постепенно заменял старые деревья, обновлял сад. Кто-то решил их украсть. Для безопасности отравили наших собак. Они всегда нас так бурно встречали, когда мы приезжали с братом на каникулы. Утром собаки еще были живы. Когда я подошла к ним, они лежали недвижимо, только кончиками хвостов шевелили. Я долго над ними плакала, потом похоронила их в саду».

Приехали за Ольгой на ночь раньше, чем обещали. Возле сельсовета собралась целая «ярмарка», со всех сел шли подводы с семьями, назначенными к высылке. Перед утром обоз тронулся в город. Слезы, крик, прощание. «Только обо мне некому было плакать, — пишет Ольга Ивановна. — Я одна себе, и мне семнадцать лет! И все у меня впереди!»

Продолжение в следующем номере.

Метки:
baikalpress_id:  10 733
Загрузка...