Как я дружил с коноплей

Дивлюсь, когда вижу по телевизору сюжеты, где наши бравые милиционеры рубят под корень высоченную дикую коноплю, сваливают ее в кучу и, облив бензином, сжигают — чтобы не досталась наркоманам. При этом телеоператоры обязательно покажут вам еле заметные тропки, по которым любители дури, несмотря на угрозу быть схваченными, все же сюда пробираются. «О времена, о нравы!» — хочется воскликнуть словами классика. Но я просто расскажу, как в 50-е годы в глухом присаянском поселении, затерявшемся на юге Тулунского района, мы, пацаны послевоенного времени, дружили с коноплей. Правда, дружба эта была совсем не такая, как сегодня.

Шили паруса и гнали масло

Конопля в нашей деревне росла в каждом огороде. Огороды были большие — по 80 соток, и ее можно было посеять много. Никто коноплю не воровал, никто не лез за ней через забор. Она совершенно никому не была нужна, кроме самих хозяев. Возделывали главным образом текстильные сорта — среднерусскую и южную. Первая вырастала до 2 метров, вторая до 3—3,5.

Считались они к тому же растениями масличными, их семена содержали до 35% масла. В научной литературе эту коноплю называют еще по-другому: культурная, посевная. Гашиша она содержит ничтожно мало. Этот грех водится за индийской дикорастущей. Но ее в пору моего детства почему-то в Присаянье не было, мы о ней не знали. Как и о самих наркотиках. Людям было не до того — надо было работать от зари до зари, чтобы выжить.

Шел 1953-й год. Война давно отгремела, но разруха все равно чувствовалась во всем. Не хватало еды, вещей и предметов, нужных в хозяйстве. В том числе веревок, мешков под картошку, овощи и зерно. Их-то как раз мы и получали из конопли. Точнее, из пеньки. Так называли выделенные из стеблей в результате длительной технологической обработки волокна. Настолько прочные, что в старину, еще во времена Петра I и Екатерины II, из них делали едва ли не лучшие в мире канаты и паруса. С этими канатами и парусами русский флот громил на море и шведов, и турок.

А семена мы съедали — сырыми или поджаренными, кто как любил. Обычно толкли их в небольшой чугунной ступке, получая в итоге душистый масляный жмых. Помню, сестра ставила на стол чугунок отваренной в русской печи картошки, рядом — миску с толченой коноплей. Дружно макали картошку в жмых и с аппетитом уплетали за обе щеки. Еда была сытной.

Но еще больше любили конопляное масло — густое, тягучее, ароматное. Два мужика гнали его в соседней деревне Гадалей на кустарной маслобойке. Запах конопляного масла разносился по всему двору, я помню его до сих пор. Вкуснее было только кедровое, из сибирских кедровых орех. Недавно попытался отыскать где-нибудь в Иркутске или в ближайших деревнях хотя бы немного конопляного масла, но не нашел. Рецепт его изготовления был утерян, когда слово «конопля» приобрело отрицательный, чуть ли не ругательный оттенок.

Мялка дедушек и прабабушек

Ну а самое интересное начиналось, когда принимались за обработку стеблей (тресты). Увозили их на ближайший водоем и замачивали. По существу это было слегка проточное болото: около берега чистая вода, а дальше — густые заросли травы. Раздевшись, я влезал в воду, складывал один конопляный пук на другой методом сруба. Мать подавала. Получался в итоге квадратный плот толщиной в 4—5 рядов. Его надо было еще утопить, чтобы стебли хорошо промокли. Плот тонуть никак не хотел. Тогда мы спиливали на бревна несколько сосен, таскали их из леса и клали сверху. В конце концов конопляный плот скрывался под водой.

Две-три недели треста мокла. Потом извлекали ее на берег, подсушивали и везли домой. Во дворе расставляли вдоль стен, заборов для окончательного высыхания. В соседних подворьях ребятишки и взрослые занимались тем же самым. Сухие стебли днями дробили на деревянной мялке.

Бабушка, переселенка Татьяна Каткова, мать моей матери, которой уже перевалило за восемьдесят, сидела неподалеку, грелась на солнышке и рассказывала, что этим нехитрым крестьянским приспособлением ее родители и прародители, жившие до приезда в Восточную Сибирь на самой западной оконечности Российской империи — в Минской губернии, пользовались еще в XVIII веке. Бывшие прежде мягкими, а теперь засохшие, стебли громко трещали, крошились, сыпались на землю. В руках оставались одни волокна. Их приходилось потом еще долго трепать ручным вальком, прочесывать большим деревянным гребнем, и только тогда получалась пенька.

Веревки вили из нее легко и быстро. Пропускали через три отверстия в доске (доску где-нибудь прочно закрепляли) и, отойдя метров на двадцать, скручивали палкой в единое целое. Удивительное дело: доморощенные веревки, полученные таким вот способом, не раскручивались, служили в хозяйстве долго. Это свойство пеньки прочно сцепляться меня всегда поражало. Видимых зацепок на волокнах нет, а как держатся!

Путь до шитья мешков был более долгим и трудоемким. Длинными зимними вечерами мать крутила на старенькой прялке сначала пряжу из пеньковой кудели, потом из этой пряжи ткала полотно. Нажимала ногой то на одну педаль ткацкого станка, то на другую, меняя ими положение верхней и нижней частей пряжи, ловко «стреляла» промеж них челноком. Я крутился подле нее, клянчил дать тоже «стрельнуть». Мать иногда разрешала. Но челнок у меня до конца не пролетал, застревал на полпути. Мать сердилась, отбирала его у меня, а я сидел и наблюдал за «процессом». Наткав полотна, она начинала вручную шить мешки. Иногда ткала небольшие дерюги, застилала ими пол.

А мог стать художником

Конопля была в огороде самым высоким растением. Я любил там прятаться. Прятался не от кого-то, а просто так. Подолгу сидел, представляя себя в диких джунглях. Заодно отгонял воробьев, которые садились на плантацию целыми тучами и норовили склевать созревшие семена. У меня там, в коноплянике, стояли две деревянные чурки. Одна широкая, в полметра, а другая поменьше и пониже. На первой я рисовал, а на второй сидел.

Мать не поощряла мое увлечение рисованием. Даже поругивала за это «пустое занятие». Но, когда я, поднабравшись опыта, уже не карандашом, а акварелью, и не в коноплянике, а в избе, на столе, за один день нарисовал большой портрет покойного отца, вставил его в рамку и повесил на стену, она прослезилась. Привезла из Тулуна мне большую коробку новых акварельных красок и кистей, вместо того чтобы купить топор.

Тогда я нарисовал портреты всех умерших родственников: старшей сестры, обоих дедов по отцовой и материной линиям, дядьку. Деревенские приходили смотреть, удивлялись большой схожести портретов с фотографиями. Потихоньку тоже стали заказывать портреты. Иногда кое-что приносили за работу. Один презент помню до сих пор. Колхозный пчеловод одарил нас с матерью двумя рамками свежего сотового меда. До той поры я мед никогда не ел. Своего не было, колхозный всегда сдавали государству. А тут такое счастье привалило! — Ты не бойся, — успокоил пчеловод. — Ешь спокойно — мед не краденый, он из моих собственных ульев.

Я сделал портрет его старшего брата, погибшего на войне. Фотография была одна-единственная, маленькая, с потертыми, изломанными краями. Лицо плохо просматривалось, и я рисовал его по большей части наугад, полагаясь больше на интуицию. Страшно боялся, что пчеловод мою работу забракует. Брат его у меня вышел очень уж бравый — красивый и молодой.

Пчеловод долго рисунок разглядывал. Вышел на крыльцо, чтобы рассмотреть получше. Стоял там — строгий, задумчивый, заросший недельной щетиной.

— Ну, Мишка, спасибо, — сказал он наконец. — Брат получился как живой. Я, конечно, в этом не был уверен. Скорее я брата просто-напросто жутко приукрасил. Но людям, наверное, всегда хочется, чтобы и сами они, и их родственники на портретах выглядели лучше, чем в жизни.

А через два дня пчеловод принес мед. По существу это был мой самый первый большой творческий заработок в раннем детстве. С тех пор в деревне закрепилось за мной прозвище Художник. Никто и не сомневался, что я им стану во взрослой жизни. Когда через много лет увидели мои первые очерки, а потом и первую изданную документальную повесть «Таежный Архимед», не верили, что написал их я. Говорили: «Так то ж однофамилец... А Мишка наверняка художником где-то работает. В деревню свою только вот, подлец, не едет. Зазнался, поди, не хочет наших теперь рисовать».

Природа — она ведь не дура

Давно уже не сеют на моей малой родине коноплю. Технический прогресс ее отменил как текстильное растение. Мешки, веревки, канаты дает теперь химия. А пищевых масел пруд пруди. Бутылки с их содержимым стоят повсюду, в том числе и в отдаленных сельмагах.

Конопля превратилась всего лишь в злостный сорняк и любимое растение наркоманов, с посевами которого сегодня приходится нещадно бороться. Такая вот грустная метаморфоза нравов в нашем обществе. Честно говоря, жалко «старушку»: она ни в чем не виновата. Более того, помогала выживать людям во все времена.

— Конопля во многом спасла нашу семью от голода и холода в войну и после нее, — говорит специалист администрации Голоустненского муниципального образования Иркутского района Василий Мишуков. — Мы тогда жили в Горьковской области. Сеяли ее все. Даже колхоз отводил под нее огромные площади...

— Из-за дуреватых все порушилось. Если бы не они, то, возможно, ручную технологию возделывания конопли сегодня удалось бы механизировать, поднять до современного уровня. И она могла бы людям еще послужить, — осторожно высказал свою личную точку зрения один иркутский ученый-аграрник, когда мы заговорили с ним на эту тему. Под дуреватыми, как выяснилось чуть позже, он имел в виду наркоманов и их благодетелей.

Вот, собственно, и все, что я хотел рассказать о конопле. Моя мысль — нет в природе растений изначально хороших или плохих. Таковыми делает их сам человек. Как говорится, неча на зеркало пенять. А природа — она ведь не дура. У нас уже и мак под запретом. В послевоенное время в огородах нашей деревни он цвел ярким пламенем повсюду. Его сеяли помногу и буквально все хозяйки. Зимой они стряпали пышные булочки с маком. Моя мать тоже любила их готовить. Особенно на Новый год. Мы, ребятишки, ходили с этими булочками по домам, собирались на завалинках, ели их, стараясь определить, у кого вкуснее. О том, что это дурман, и не догадывались.

Однажды, уже во взрослой жизни, я подумал с ужасом: ну как возьмут и обнаружат наркотические вещества, скажем, в капусте, подсолнухе или картошке (чем черт не шутит!) — что тогда-то делать будем? Запретим и их?

Метки:
baikalpress_id:  34 616