Где найти точку опоры?

Меня зовут Анатолий. Мне 53 года. Пишу это письмо, а двухлетняя дочка нежно жмется к моей щеке. Но начну по порядку... Почти 15 лет назад я приехал в Иркутск из небольшого северного поселка. Семейная жизнь не сложилась. Бывшая жена и двое детей остались жить там, я все оставил им.

Много лет снимал жилье, работал в разных местах. Я непьющий, люди таких не любят и сторонятся. Работы не боялся никакой, хотя физически я щуплый, невысокий.

Долгое время жил один. Но несколько лет назад встретил девушку, такую же бесприданницу, как и я. В Иркутск она приехала с матерью еще в детстве, в качестве беженцев из Казахстана. Мы оба русские, но, чтобы получить в 2000—2003 годах новый паспорт и доказать гражданство, пришлось годами обивать пороги чиновников и давать взятки. В одной такой очереди мы и познакомились. Я работал сторожем, жил в вагончике.

Лиля в то время была домработницей в одной хорошей семье и жила у них в доме. Мы встречались, потом начали снимать жилье совместно. Хозяева дома, где работала Лиля, обещали помочь ей с пропиской. Но, к несчастью, они развелись, продали дом и разъехались. А без прописки мы не нужны никому и нигде.

Действительность полна маразма. Мы пытались встать в очередь как нуждающиеся в жилье, но для этого надо иметь прописку. В комиссии по правам человека г. Иркутска нас принял руководитель. Внимательно выслушал Лилю и рассмеялся: «А чем я вам могу помочь? К себе домой прописать? У меня самого теща без прописки живет. Такие у нас в стране законы». И еще долго и искренне смеялся нам вслед.

Из года в год мы пишем письма во все инстанции, в том числе и президенту России. Просим разъяснить нам наши права, почему без пресловутой прописки мы обречены. Но эти письма возвращаются обратно нашим городским чиновникам. А они строчат нам ответы: «Вы не стоите в очереди на улучшение жилищных условий, поэтому мы ничем не можем вам помочь».

 Я в двадцатый раз иду к чиновнику, написавшему такой ответ, и спрашиваю: как же мне встать в эту очередь? Пусть не я, так хоть правнуки мои дождутся крыши над головой. Он отвечает: «Обращайтесь по месту прописки». «Где взять прописку, если нет жилья? Покупать за деньги фальшивый штамп в паспорт?» — спрашиваю я. «Не знаю, покупайте, если хотите», — равнодушно отвечает чиновник.

За много лет безуспешных хождений по инстанциям мы привыкли жить в полулегальном положении и надеяться только на себя. Однажды Лиля забеременела. В поликлинике требовали медполис, который без прописки получить мы тоже долго не могли. Пока бились над получением полиса, делать аборт стало поздно. Лиле было уже 30 лет. Ей казалось, что это ее последний шанс родить малыша.

В то время мы неплохо зарабатывали, нам хватало на жизнь и на аренду квартиры. Но вскоре Лилю вежливо уволили. Несчастная, хромая с детства на одну ногу, бледная, с большим животом, она уже не могла работать уборщицей в полную силу. Оставшись без работы, она надеялась на меня, но я не смог оправдать ее ожидания и добиться хоть какого-нибудь решения наших проблем. Чтобы ходить по инстанциям, нужно много свободного времени, а я работал на двух-трех работах.

Лиля все время плакала от безысходности. Из снимаемой комнаты нам предложили выехать, никто не был рад нашему будущему малышу. Снимать квартиру в Иркутске очень дорого, почти как в Москве. И все это привело к тому, что Лиля ушла от меня, не дождавшись перемен. Я искал ее везде, не находил себе места. С одной работы уволили, устроился на другую, жил в бытовке, мы потеряли друг друга из виду на несколько месяцев. А она в это время жила на даче у подруги, в фанерном домишке, зимой, когда вода в кружке покрывалась за ночь льдом.

Наступило время рожать. Не имея медицинского полиса, Лиля с трудом добилась помощи врачей. Родилась здоровенькая девочка. Идти Лиле из роддома было совершенно некуда. Лиля, проплакав в палате двое суток, написала отказ от ребенка, в надежде что малышку усыновят нормальные люди, что она не будет нуждаться и скитаться с нами по чужим углам. Можно назвать это родовым психозом, но в тот момент ей казалось, что это лучшее решение.

Лиля вернулась в домик подруги, одна. Видя ее плачевное состояние и слезы, подруга решила, что ребенок умер. Но, когда Лиля пришла в себя, ей пришлось рассказать о судьбе малышки. Подруга разыскала меня, мы с Лилей встретились и первым делом кинулись в дом ребенка, где находилась наша Сашенька. И тут нас ждал новый удар судьбы. Нам ее просто не отдали. Потому что, как уже было сказано, у нас нет ни условий, ни прописки. Мне в тот момент не хотелось жить. Я плачу, когда вспоминаю, как мы ходили под окнами дома ребенка, носили туда то пеленки, то лекарства и памперсы. Но нас к дочке даже не пустили.

Шансов улучшить свое жилищное положение у нас не было. Поэтому, когда нам подвернулся дешевый дачный домик с крохотным участком земли в черте города, мы бросились занимать деньги, и нам впервые в жизни повезло. Домик мы купили, это было наше первое жилье за долгие годы. Неважно, что площадь домика была всего 9 (девять!) кв. м и стоял он на болоте, но это был наш первый собственный дом.

Получив документы (членскую книжку садоводства), мы снова бросились в дом ребенка за дочкой. Но очередной удар едва не подкосил нас. Сашеньку уже усыновили чужие люди. Работники службы усыновления выразили нам сочувствие, но добавили, что дочку нам все равно никто бы не отдал. Отказ есть отказ, и дачный домик далеко не квартира.

Я не помню, как мы пережили это горе. Начали понемногу обживаться на земле, посадили огород. Но Лиля плакала, не могла себя простить. И когда через год она снова забеременела, я был очень рад. У нас родилась вторая дочка, Карина. Ей сейчас уже два года. Одному Богу известно, как мы выжили в этом крошечном домишке с новорожденным ребенком, где кроме печки, дивана и кроватки не помещалось больше ничего! Но мы были счастливы.

Жили и до сих пор живем мы как отшельники. В окружающем мире мы никому не нужны, я отлучался только на работу. Потом оказалось, что Лиля способна зарабатывать в качестве домработницы больше, чем я. Она молодая, сильная, на 20 лет моложе меня. Поэтому она работала, а я воспитывал дочку. Из найденных на свалке досок и всякого строительного хлама я соорудил пристрой к дому, чтобы дочке было место для игр. Строить более надежное жилье на нашем участке нельзя, он на болоте. Мы обзавелись курами и кроликами, построили баню, рассчитались с долгами. Я думал, что жизнь налаживается...

Но едва дочка начала подрастать — наши мытарства продолжились. Два года я не мог добиться для нее получения полиса ОМС. В поликлинике врачи и не знают о ее существовании. С помощью одной добросердечной женщины, работницы районной администрации (причем не нашего района), мы наконец добились права на медицинскую помощь. Я поехал получать полис, и оказалось, что юридически я не считаюсь отцом Карины. Когда Лиля регистрировала ее в загсе, она записала в графе «отец» мое имя и отчество, но фамилию указала свою. Кто же знал, что это имеет значение! В браке мы не состоим, поэтому теперь нужна процедура установления отцовских прав. Бог с ней, мне это не нужно, я и так в дочке души не чаю.

Я имею звание «Ветеран труда» и медаль «За строительство БАМа», проработал на Севере 28 лет и имею право на досрочную пенсию. Но оформить ее не могу, потому что нет прописки, со мной никто из чиновников не хочет разговаривать. Отправляют меня на Север, где трудился, собирать справки. Но как быть с дочкой? С кем ее оставить? Лиля работает, на няню у нас денег нет. Встать в очередь на место в детском саду без прописки невозможно. Взять с собой я не решаюсь. По документам она мне неродная дочь.

Заберут меня в отделение, как было уже не раз, и с ребенком разлучат. А тут еще недавно по телевидению показали сюжет, где одна семья, живущая в таких же плохих условиях, обратилась за помощью в центральную газету. Кто-то взял дело на контроль, но не помог семье, а решил определить детей в детский дом. Душераздирающая картина: дети ревут, тянут к матери ручки. А родителей, причем тоже непьющих, к ним не пускают. Чужие тети из опекунского совета «исполняют свой гражданский долг», разлучают семью. Если такое случится с моей семьей, я этого не переживу.

Мне всего 53 года, а я полностью седой, уставший старик. Я устал бороться за жизнь. И только мое солнышко, моя маленькая Карина заставляет меня писать эти строки. Почему жизнь такая сложная? Почему все упирается в эту прописку? Детские пособия нам тоже никто никогда не платил. И вообще, не имея прописки, мы нарушаем закон. Но где же ее взять? Лиля летом начала приватизацию дачного участка, но оформить садоводческий дом в собственность и прописаться туда невозможно, так единодушно отвечают мне юристы. Но я ведь хочу жить, а еще хочу, чтобы моя дочь получила хоть капельку счастливого детства. Неужели у нас нет права на это?

Я не ищу материальной помощи, мне нужны простые житейские советы. Где взять ту точку опоры, от которой двигаться дальше? Смысл жизни у меня есть. Но у кого мне просить право на жизнь? Право беспрепятственно передвигаться по городу. Право жить, а не прятаться от людей. С остальными бедами я справлюсь сам.

Пишу это письмо, а малышка нежно жмется к моей небритой щеке. Мы еще поборемся с этим миром, да, Карина?

Адрес для писем по месту работы, т. к. в садоводстве адреса и почтальонов нет (его можно публиковать в газете):

664047, г. Иркутск, ул. Советская, 96, квартира 140, для Нарушевича Анатолия Георгиевича. Телефон (3952) 57-77-61. Электронная почта: AlenaNick@mail.ru (с пометкой «Для Анатолия»)

Метки:
baikalpress_id:  49 310