Связисты иркутские. Годы репрессий

Документы расстрелянного отца Тамара Азьмуко получила спустя 55 лет

30 октября, в День памяти жертв политических репрессий, сотни людей приехали в Пивовариху к мемориалу — почтить память своих родственников, трагически погибших в 30-е годы. Их имена высечены на мраморных плитах: событий в жизни этих людей хватило бы не на один фильм. Среди десятков, сотен фотографий-овалов есть одна — Мурашко Григорий Иосифович. И годы жизни: 1905—1938. Всего 33 года — жить бы еще да жить! Но нет — судьба распорядилась иначе.

Григория Иосифовича, заместителя начальника Иркутского радиоузла, увезли с работы 5 июня 1938 года, расстреляли через 12 дней. Как и тысячам других невинных, пришили дело «врага народа». Много лет жена и дочь ничего не знали о его судьбе. 17 декабря 1956 года почтальон принес письмо: «Григорий Иосифович Мурашко реабилитирован посмертно». Сегодня его дочь Тамара Григорьевна Азьмуко рассказывает историю своей семьи.

Тамара Григорьевна раскладывает передо мной вылинявшие справки с казенными штампами. Одна из них — та самая, где написано: «Дело Мурашко Григория Иосифовича пересмотрено. Дело производством прекращено...» Это ее принес почтальон в 1956 году. И вот еще одна — о реабилитации: «Дело пересмотрено и прекращено за отсутствием состава преступления». Рядом со справками — несколько семейных фотографий, документы в выгоревших обложках.

— Вот все, что осталось в память об отце, — говорит Тамара Григорьевна, — ну и еще немногие мамины рассказы. Я совсем не помню его, но, несмотря на это, мне очень больно обо всем этом рассказывать. Даже когда открылись архивы и мне разрешили посмотреть его дело — я не смогла, попросила мужа. Я и сейчас перед нашей встречей переживала, напилась таблеток. И 30 октября я не езжу со всеми в Пововариху — не могу коллективно горевать. Приезжаю позже, одна: смотрю на фотографию отца... и сердце щемит, и не знаю, что сказать...

Одни валенки на всех

— Мой отец Григорий Иосифович Мурашко родился в Иркутске в 1905 году в семье ссыльных поляков, — начинает свой рассказ Тамара Григорьевна. — Мама, Александра Семеновна Ишуткина, тоже иркутянка. Я мало знаю об их семьях. Мама рассказывала мне о своей маме — бабушка была писаная красавица. И только-только ей исполнилось 14 лет, к ней посватался взрослый мужчина — Семен Ишуткин, вдовец, у которого было шестеро детей! Пришлось даже брать разрешение на свадьбу у местного архиерея. В браке у них родилось трое ребятишек: Соня, Коля и Саша, моя мама. Жили они возле завода имени Куйбышева, очень бедно. На всех была одна пара обуви. Один обуется и по делам бежит — остальные дома сидят, ждут.

Бабушка была сердечницей, умерла рано — маме исполнилось всего 14 лет. Потом Коля женился, Соня окончила бухгалтерские курсы и устроилась на работу, ну а мама пошла на курсы телеграфисток на Центральный телеграф. Там и познакомилась с отцом. Поженились они 8 декабря 1928 года. Обосновались на улице Красноармейской, 16: заняли комнатку в большом каменном двухэтажном доме с коридорной системой. Вскоре родился первенец Юра, но он умер от кори. Мама рассказывала, что тогда у всех соседей ребятишки повально болели корью — прививок не было. Я родилась в 1933 году. Когда папу арестовали, мне было пять лет. А ему — 33 года. Впереди целая жизнь.

Он был честным, уважаемым человеком и в нашем доме, и на работе. Много лет мама скрывала, что отца репрессировали, — боялась, что моя судьба не сложится. Ведь тогда на человека ставили клеймо «ЧСВН»: член семьи врага народа. Оно лишало гражданских прав, не давало возможности дышать свободно в стране, «где так вольно дышит человек», закрывало двери вузов, не на всякую работу можно было устроиться, а если случалось сокращение, то в первую очередь под него попадали «лишенцы». Поэтому мама придумала, что они с отцом разошлись. Я так и писала во всех анкетах.

Но сама-то мама искала его. Хотя — что значит искала? Ведь никто ничего не объяснял — за что, почему, куда идти, у кого спрашивать, где он? Однажды кто-то рассказал, что якобы отец умер в тюрьме от желудочной болезни, потом передали, что он дошел в тюрьме от дизентерии. Представляете, каково было жить в неведении и мучиться от мысли: вот был человек, жил, дышал, любил, смеялся, каждый день ходил на работу... и вдруг его нет. Мама любила отца. Потом, годы спустя, рассказывала, что он был добрый, чуткий, легкий и жить с ним было так же легко.

И война не сломила

В доме № 16 по улице Красноармейской в 1937—1938 годах «подчистили» многих мужчин. Ожидая ареста, каждый готовил себе чемоданчик. А в чемоданчике две пары белья, полотенце, мыло да две банки консервов. На всякий случай. Так и жили. В те годы миллионы детей оставались без отцовской и материнской ласки. Родителей загоняли в сталинские ГУЛАГи, расстреливали. Система все больше предпочитала людей с изюминкой — талантливых, независимых, образованных. Выела их почти подчистую.

Для наглядности снимем с полки тяжелый томик, на страницах которого в алфавитном порядке перечисляются фамилии репрессированных советских геологов. Только лишь геологов! Автор этого труда успел дойти до пятой буквы алфавита и внезапно умер: сердце разорвалось. Геологи на буву «д» и далее остались в своих безымянных могилах, вместе с неведомым числом не-геологов, которых вспомнить поименно не хватит бумаги.

— После того как забрали отца, маме удалось сохранить работу, — рассказывает Тамара Григорьевна. — Ей даже выдали его зарплату за отработанный месяц — пошли на должностное преступление. Более того, на Центральном телеграфе к ней относились хорошо, не было давления и намеков. И она по-прежнему работала в отделе, который принимал секретные правительственные сообщения. В войну мы выжили во многом благодаря маминой работе: ее часто отправляли в район, и она выменивала по деревням одежду на продукты.

Привозила в кульках масло, рыбий жир. От телеграфа мы сажали в Рабочем картошку. А наша соседка помогала всем жильцам отоварить хлебные карточки — работала в магазине. Вообще, получить хлеб было великое дело: люди сутками стояли в очередях, жгли на улицах костры, падали в голодные обмороки — лишь бы получить заветную пайку.

И несмотря на все это, старались помочь друг другу. Голод, холод не перебивали взаимовыручку. У нас в доме за ребятишками присматривала старуха-еврейка Ида Евсеевна. Мама всегда оставляла меня на ее попечение, когда уезжала за продуктами по деревням. Ида была строгая, но справедливая. Бывало, придут за подаянием цыгане, она сначала хорошенько их поругает, а потом всех накормит. Хотя военное время, самим нечего есть! У Иды Евсеевны тоже была непростая судьба. В свое время она руководила в Иркутске какой-то крупной организацией. И в 1937 году ее тоже взяли. Но вскоре отпустили — кто-то из «больших» евреев за нее очень хорошо похлопотал. Ида в долгу не осталась: когда из нашего дома арестовали соседа — Фролова, она тоже подняла свои связи. Его выпустили!

Реабилитирован посмертно

После войны людей продолжали сажать по тюрьмам да лагерям, шла охота на космополитов. В школе на уроках истории детям рассказывали о «происках международного сионизма». В 53-м началось «дело врачей». Героиней и верной дочерью советского народа называли Лидию Тимашук, которая разоблачила «преступную группу врачей-отравителей». Людей призывали следовать ее примеру. Так воспитывали, в такой обстановке жили.

В 1956 году почтальон принес в квартиру Мурашко письмо. Александра Семеновна дрожащими руками вскрыла конверт. Там лежала справка, в которой сообщалось: «Дело по обвинению Мурашко Григория Иосифовича пересмотрено президиумом Иркутского областного суда 15 декабря 1956 года. Постановление «тройки» УНКВД от 17 июня 1938 года отменено, и дело производством прекращено». Тогда Александра Семеновна все и рассказала дочери.

— Я уже была взрослая, — говорит Тамара Григорьевна, — все поняла. Конечно, странно, но мне дали поступить в институт. Я окончила физико-математический факультет ИГУ. Несколько лет работала на кафедре физики там же, в университете. Потом — в Иргиредмете. Когда открылись архивы, я написала в КГБ: прошу сообщить о судьбе отца, где он погиб, дату смерти и место захоронения. И еще — прошу ознакомить с его уголовным делом.

Ответ пришел быстро, недели через две: «Мурашко Григорий Иосифович арестован по обвинению в участии в правотроцкистской диверсионно-вредительской деятельности — ст. 58-9, 58-11. 17 июня 1938 года решением «тройки» Управления НКВД по Иркутской области приговорен к высшей мере наказания. Приговор приведен в исполнение в этот же день. Точное место захоронения не известно. Скорее всего, это Пивовариха. Реабилитирован посмертно».

Мне назначили дату, когда в архиве можно посмотреть дело. Но я поняла, что не смогу этого сделать. Ходил мой муж. Его посадили за стол, дали дело, но выписывать ничего не разрешили. Мужу тайком удалось кое-что законспектировать. Все, что там написано, такая чушь, заведомая ложь! Дело было сфабриковано от первой до последней буквы, как и миллионы других дел.

Якобы отца завербовал в члены контрреволюционной группы механик телеграфа Николай Стерлингов. А некоему Ревину Константину Петровичу стало об этом известно, и он назвал несколько фамилий. В том числе Мурашко, Стерлингов, Юдин. Отцовские документы я получила в тот же день: военный билет, паспорт, профсоюзный билет, свидетельство о браке. И еще — свидетельство о смерти. В двух графах в нем прочерки — место и причина смерти...

Тамара Григорьевна Азьмуко согласилась на нашу встречу во многом потому, что хочет, чтобы имя ее отца было реабилитировано не только на казенной бумажке со штемпелем. И когда в Пивоварихе заложили мемориал, она в числе первых увезла отцовскую фотографию. Ту самую, перед которой не может

Загрузка...