Связисты иркутские. Годы репрессий

Иркутянка Нора Михайловна Лохтина гордится тем, что имя репрессированного отца она ни разу не сказала шепотом

Дела репрессированных хранятся не только в судебных архивах, но и в архивах семейных. Иркутянка Нора Михайловна Лохтина очень дорожит папкой, в которой хранит пожелтевшие от времени документы, с десяток черно-белых фотографий, удостоверение в потрепанных корочках, записки на линованных листках. Все это в память о ее отце — Михаиле Григорьевиче Хлыстове, специалисте областного управления связи. В 1937 году его обвинили в контрреволюционной деятельности. Маленькая Нора тогда училась в 6-м классе. Надо ли говорить, что она больше никогда его не видела. Сталинский режим прилепил к ней ярлык: «дочь врага народа». Но она ни разу не отказалась от отца — всегда твердо знала: он ни в чем не виноват. 30 октября, в День памяти жертв политических репрессий, Нора Михайловна Лохтина обязательно едет в Пивовариху — место, где были расстреляны тысячи невинных людей. Долго стоит в мертвой осенней тишине перед памятником, на котором выведены два скупых, но очень емких слова: «За что?»

С чего начать историю этой семьи? Наверное, с черно-белой фотографии, на которой запечатлены жители небольшого городка Сасово Рязанской области. Среди них семейство Хлыстовых: мама — Нина Дмитриевна, папа — Михаил Григорьевич, и их дочка, трехлетняя Нора. Этот снимок сделан летом 1928 года в доме отдыха «Быково». В это время страна еще не билась в истерике от репрессий — и это читается на лицах людей: они спокойны, им пока еще нечего бояться. Они ведут тихую, размеренную жизнь. Так жили и Хлыстовы.

В Сибирь, в Иркутск

— Отец родился 10 ноября 1901 года в деревне Хрущево, — рассказывает Нора Михайловна. — Что я могу сказать о его семье? Дед — крестьянин-середняк, довольно зажиточный. У него было шестеро детей. Более раннюю родословную по отцовской линии я не знаю, да, видимо, и установить ее трудно. Мама родом из Рязанской области, деревня Агломазово. Ее отец Дмитрий Иванович Морозов — удивительный человек. Он был священником. И в начале 30-х, во время гонения на церковь, пострадал за веру. Его выслали в Туркмению. Но дед не сдался — будучи уже в преклонном возрасте, он самовольно покинул ссылку: в 1932 году вернулся пешком(!) в рязанскую деревню, в свой приход. Какая, видно, в нем была жизнестойкость и жизнеспособность! Стержень, который дал силу достойно преодолеть выпавшее на его долю испытание. Вскоре он умер. Но умер не как раб, а дома, в родных стенах.

Мама с папой поженились в 1924 году, а через год родилась я. Сначала мы жили в Сасово — отец работал там на почте, потом его перевели в Коломну, дальше — в Елатьму, уже на должность заведующего районным отделением связи. Осенью 1933 года он пошел в отпуск.

Вообще отец был увлеченным охотником. Когда выдавалось свободное время — надевал высокие сапоги, брал ружье и уходил с собакой-утятницей Буркой в лес. Он и той осенью засобирался на охоту, а тут срочно вызвали по работе в Москву. Помню, когда приехал, они с мамой долго шушукались на кухне, а потом мама плакала. И все повторяла: «Сибирь, каторга...» Оказалось, отца зачислили на военную службу и направили на другое место работы, в Иркутск, на должность заместителя директора почтамта.

В ноябре 1933 года он спешно уехал, и мы с мамой тоже засобирались. Взяли нехитрый скарб — постель, корыто, посуду, остальное все оставили.

Ехали мы долго: сначала по железной дороге от Сасово до Москвы, потом целую неделю — в Иркутск. И я все время спрашивала: «А где же тайга? Где тайга-то?» Отец встретил нас 17 декабря на вокзале — в теплой шубе. И на извозчике мы поехали по понтонному мосту через Ангару. Сначала жили в гостинице «Сибирь» — на первом этаже, и номер комнаты отлично помню — 31. А потом нас поселили в большом шестиквартирном доме на улице Марата. Жили в нем семьи связистов — Смирновы, Бородины, Рехбергеры, Григорьевы. Конечно, никто не мог подумать, что через несколько лет все мужчины попадут под косу репрессий...

Страшнее канонады

С новосельем у Хлыстовых начался другой этап в жизни. Потихоньку они начали обживаться в своей двухкомнатной квартире. Нора пошла в школу возле цирка. От управления связи получили нехитрую казенную мебель — кровати, шкаф и стол. Завели домашнюю библиотеку — Михаил Григорьевич много читал. Нине Дмитриевне купили кроличью шубку, в шкафу поселился чайный сервиз на двенадцать персон. Над кроватью повесили двуствольное охотничье бельгийское ружье (кто же знал, что получится совсем как у Чехова и в 1937 году ружье это «выстрелит»?). Казалось бы, вот они, маленькие жизненные радости, плюс уважительные отношения в семье — что еще нужно для счастья?

Спокойно в доме № 28 по улице Марата жили до 1936 года. Уже в году следующем начались повальные аресты, суды, «тройки» и военные трибуналы. Разбирательства и справедливости в них не было ни на грош. Судили оптом и в розницу. Судили всех, кто хоть чем-то казался подозрителен. Или не был подозрителен вовсе. Арестовывались заслуженные государственные деятели. Все это напоминало апокалипсис. В Иркутске быстро срезали всю партийную верхушку — Разумова, первого секретаря обкома партии, Пахомова, председателя облисполкома. А летом 1937 года ниточка арестов дотянулась и до улицы Марата. Первым взяли Николая Афанасьевича Казакова — начальника краевого управления связи Иркутска. Обвинение (как и у большинства связистов) — организация контрреволюционной право-троцкистской террористической деятельности. Приговор — «вышка». Вскоре забрали и его жену Веру, дочку Розу определили в приют (через годы исправительно-трудовых лагерей мать вернется в Иркутск и найдет дочь, дальнейшая их судьба неизвестна).

Аресты посыпались, как яблоки с дерева: Николай Бородин, Василий Панков, Павел Рогожников, Григорий Смирнов... На руках у женщин оставались малолетние дети. Невидимым смогом в воздухе стоял страх, и люди дышали им, гадая: когда придут за тобой? завтра? а может, сегодня?

— Я помню 2 декабря 1937 года, словно это было вчера, — вспоминает события того рокового дня Нора Михайловна. — Десять часов вечера. Я сижу, делаю уроки. И тут входит папа, говорит: «Я веду гостей». Мама сразу все поняла — побледнела. А я подумала: «Ура! Сейчас чай будем пить!» Начала убирать учебники и тетрадки со стола. В комнату вошли двое мужчин в штатском — начали обыск. Папа посадил меня к себе на колени, я сидела и тихонько плакала. Помню, что смотрела на его руки — и на них капали, капали мои слезы. И тишину эту помню, которая была страшнее канонады. А потом его увели. Он только обернулся и сказал нам: «Я скоро вернусь. Это недоразумение...» Мы с мамой никогда больше его не увидели.

Ваш папа

Для Нины Дмитриевны Хлыстовой мир тогда как будто отшумел, отошел. Она была умной женщиной и понимала, насколько все серьезно. Предполагала, что вернутся и за ней. Но не вернулись. Через несколько дней люди в штатском все-таки пришли. Забрали казенное имущество — кровати, шкафы, бельгийское ружье Михаила Григорьевича. Мол, не положено семье врага народа на кроватях спать. Увезли все, оставив только постель и книги. Нора Михайловна помнит, как одинокой стопочкой на полу лежали ее книжки — «Дети капитана Гранта», «Буратино»... Все покупал отец в книжной лавке. Он очень любил свою единственную дочку, свою Нору, и всегда баловал ее. Нина Дмитриевна, узнав, что муж сидит в тюрьме на улице Баррикад, стала носить ему передачи.

Нора Михайловна показывает мне линованные листочки, на которых разборчивым, будто школьным, почерком аккуратно выведено: «Хлыстову Михаилу Григорьевичу». И ниже: «Рубашка теплая, шапка, мыло — 2 куска, табак, мундштук, бумага, спички, репа, морковь, лук, чеснок». И в конце приписка детским почерком: «Здоровы, крепко-крепко целуем дорогого папочку — твои Нора и Нина». И вот ответы Михаила Григорьевича: «Чаю не посылай, возвращаю три мешка, крепко обоих целую. Ваш папа», «Передачу получил, целую вас. Горячо любящий папа».

Эта переписка продолжалась до 27 сентября 1938 года. В тот день Нина Дмитриевна принесла очередную посылку, но через окошечко ее сунули обратно с пометкой «Выбыл». Как выбыл? Куда выбыл? Но на вопросы никто не отвечал. Женщина не знала: что теперь делать, где ее Миша?!

— Она так и не поверила в плохое, — говорит сейчас Нора Михайловна. — Так всю жизнь его и ждала. Верила, что вот-вот откроется дверь и войдет отец. Такой же, как всегда, улыбчивый, спокойный...

В нашем доме в 1937-м и 1938 году подчистили всех мужчин. Не обошли даже дворника-китайца, которого мы звали Фантаси и который жил в маленькой занюханной комнатке с русской женой. Последним увозили дядю Вилю, Вильгельма Иоганновича Рехбергера, главного бухгалтера Иркутского почтамта. Было лето 1938 года. Я с соседскими ребятами играла во дворе. Черный «воронок» остановился возле нашего дома, и скоро вывели дядю Вилю. У меня до сих пор стоит в глазах — как он оглянулся и помахал нам, ребятишкам. Машина отъехала — мы побежали к Рехбергерам, а там рев стоит...

Как выдержали женщины и дети такой поворот судьбы — только им одним известно. Вернуться в жизнь суждено было только Николаю Бородину — 15 лет он хлебал пустую баланду на Колыме и каждый день натягивал лагерные башмаки. Пристрастился к выпивке (его жена Евдокия Константиновна в тот же год уехала за ним. После срока они уехали в Армавир. — Авт.).

Не отказалась от отца

— Нужно было как-то выживать, — вспоминает о нелегком времени Нора Михайловна. — Мама освоила машинопись, в феврале 1934-го устроилась в бюро контроля переводов. Потом, уже после войны, была бухгалтером. Слава Богу, работать ей не мешали. Вскоре в комнаты стали подселять. У нас сначала жил Шпаковский — тоже работал в связи. Прокурил всю квартиру. Мы с мамой облегченно вздохнули, когда он уехал. К нам подселили Лидию Ильиничну, жену репрессированного Василия Александровича Панкова. Но она тоже скоро уехала. И у нас в большой комнате обосновалась деревенская семья с безумной бабкой. Никакой жизни не стало. Мама тогда заламывала руки и все говорила сама с собой: «Хоть бы одну маленькую комнатку иметь, но свою...» До войны мы переехали в однокомнатную квартирку в нашем же дворе. В войну мама работала ревизором. Когда ездила в район, кое-что привозила из продуктов. И картошку мы садили в Лисихе: через весь город ходили туда с лопатами. Так и пережили голод.

Для детей политических в комсомол и вузы дорога была закрыта. Но на Норе Хлыстовой клеймо не поставили.

— Хотя, конечно, были и неприятные моменты, — говорит она. — Когда меня принимали в комсомол, вызвали на бюро в райком. И песочили: как же я могу метить в комсомолки, если у меня отец — враг народа. Но я тогда смотрела им в глаза: «Он мне отец, и я от него не откажусь!» На второй раз меня утвердили. В горный институт тоже, благо, дали поступить. А когда начала работать на комбинате Востсиболово, ко мне подошел заместитель начальника: «Ты когда в партию думаешь вступать?» И я отрезала: «Я хорошо помню свою вступление в комсомол — поэтому не буду». Так и была беспартийной. И нисколько не жалею об этом.

Нора Михайловна горда за то, что всю жизнь произносила имя отца не шепотом и не впопыхах, а всегда с большой буквы, с трепетом в голосе. Воспоминания волной захлестнули ее — дрожит голос. Ей есть еще о чем рассказать — и о своем детстве, когда щеки горели от летнего солнца и смеха; и о счастливой и безмятежной жизни с родителями; и о студенчестве, и о своей работе. И о жизни сегодняшней — когда рядом сыновья, невестки, внуки, правнуки.

Окна квартиры, где она сейчас живет, смотрят на Крестовоздвиженскую церковь. Это успокаивает. И я тоже смотрю на залитые осенним солнцем купола и думаю, что дедушка Норы Михайловны — тот, что был священником — наверняка порадовался бы этому обстоятельству.

«В комнату вошли двое мужчин в штатском — начали обыск. Папа посадил меня в себе на колени, я сидела и тихонько плакала. Помню, что смотрела на его руки — и на них капали, капали мои слезы...»

«Мой дедушка, Дмитрий Иванович Морозов, был священником. И в начале 30-х, время гонения на церковь, пострадал за веру. Его выслали в Туркмению. Он самовольно покинул ссылку: вернулся пешком (!) в рязанскую деревню, в свой приход. И вскоре умер. Не как раб, а дома, в родных стенах».

«Мы играли во дворе. Черный «воронок» остановился возле нашего дома, и скоро вывели дядю Вилю. У меня до сих пор стоит в глазах, как он оглянулся и помахал нам, ребятишкам».

Метки:
baikalpress_id:  33 186