Связисты иркутские. Годы репрессий

Иркутянка Тамара Михайловна Буракова вспоминает, как в домах по улице Троицкой, ныне 5-й Армии, после арестов полились реки слез

На статью в «Копейке» о репрессированных связистах откликнулись многие читатели. Одна из них — иркутянка Тамара Михайловна Буракова. Позвонила и с дрожью в голосе рассказала: «Мы жили на улице Троицкой: три дома — несколько семей связистов. Жили душа в душу, как родня. Я была ребенком, но очень хорошо помню, как в 1937 году осиротели наши соседи — всех мужчин репрессировали, объявив врагами народа. Моему отцу каким-то чудом удалось избежать этой участи. Скорее всего, потому что он сильно болел. А в 1939 году умер от туберкулеза... Приезжайте обязательно, ведь, кроме меня, о событиях тех лет больше никто не расскажет — очень многих давно уже нет в живых».

Меня встретила пожилая седовласая женщина. Тамара Михайловна — из поколения детей тех, кто был расстрелян в конце 30-х годов. Много лет она работала врачом, преподавала на кафедре акушерства и гинекологии мединститута. Сейчас на пенсии. Свое детство, которое пришлось на драматические

30-е, она вспоминает и с нотками радости в голосе, и с грустью. Радуется тому, что была счастливым, обласканным ребенком: играла с соседскими ребятами, проводила лето за городом, читала удивительные, богато иллюстрированные книги — «Жизнь животных» Брема, «Обновитель садов» Мичурина. А грустит по тем образованным и интеллигентным людям, которые пострадали ни за что, стали материалом для большой кровожадной машины. И материал этот не жалели...

Поленовский дворик

— Мой отец, Михаил Федорович Бураков, родился здесь, в Иркутске, — начинает свой рассказ Тамара Михайловна, — а мама, Валентина Владимировна Брадовская, родом из Могилева. Там она окончила школу сестер милосердия. С отцом встретилась в 1914 году в военно-полевом подвижном госпитале, где он был фельдшером. И через два года он привез ее в Иркутск. Венчались они в Троицкой церкви — она находилась рядышком с нашим домом. Вскоре родилась я, а через несколько лет, в 1930-м, брат Миша.

В нашем дворике было три дома, стояли они параллельно друг дружке. Жили тут четыре семьи — Кохановичи, Стерлинговы, Воронины и мы, Бураковы. Все дома одноэтажные, деревянные, но добротные. Раньше ведь строили на совесть, на века. Двор — большой, утопающий в зелени. Даже шампиньоны там росли! Бывало, мама утром ставни откроет и грибов насобирает. Под деревьями стояла беседка — вечером все там собирались, пели песни и пили чай. Вместе отмечали праздники и дни рождения. Николай Николаевич Стерлингов замечательно играл на мандолине, а его жена, Вера Артамоновна, на гитаре.

Деревянные лодки во дворе даже не успевали просохнуть: отец, Василий Коханович и Николай Стерлингов были заядлыми рыбаками. Хорошо помню, как они надевали брезентовые плащи, сапоги и уезжали на Ангару. Рыбы тогда было полно! Привозили огромные корзины хариусов и ленков. И потом мама варила наваристую уху. Когда родился брат Миша, она не работала — домовничала. У нее была поваренная книга Елены Молоховец (отцовский подарок), и какие только блюда она не готовила! Всевозможные пироги, калачи, печенье... А какой у нее получался ржаной хлеб — сказка! Отец особенно любил щи — и мама по его заказу варила большущую кастрюлю.

Отец окончил фармацевтические курсы при мединституте и работал заведующим железнодорожной аптекой. Часто его вызывали ночью — и он уезжал принимать роды. Причем никогда не брал денег. В наш двор регулярно приходила Митрофановна из Максимовщины — крупная, дородная женщина. Почему-то мне особенно запомнились ее узорчатые валенки. Она приносила картошку и молоко в четвертях. И когда заходила к нам в дом, мама всегда ставила самовар, угощала молочницу. Родители были очень гостеприимны, привечали всех. Когда к нам в дверь громко стучала коромыслом Марфа (она носила воду в наши дома) — дескать, открывайте, воду привезла, — мама бросалась к самовару.

Детское счастье

— А еще я очень любила бывать в гостях у Кохановичей. Это для меня всегда был маленький праздник — ходить по их просторному дому, разглядывать мебель, обитую зеленым бархатом, граммофон и коллекцию пластинок с романсами, верстак, на котором Василий Илларионович мастерил игрушки для детей, слушать часы с боем. В большой гостиной висела картина «Ночь на Днепре», а в спальне стоял диковинный самодельный радиоприемник. Я открывала окошко и глазела на улицу: с песнями проходили люди, по булыжной мостовой, цокая копытами и выбивая искры, проносились лошади. Машин тогда было мало, и передвигались люди в основном на извозчиках. Вдалеке виднелся Ангарский мост — тогда он был понтонный, и на зиму его разводили.

У хозяев была большая научно-художественная библиотека. Это у них я прочитала «Жизнь животных» Брема. До сих пор помню потрясающие картинки в этой книге. Вообще, Кохановичи были очень интеллигентными и просвещенными людьми. Василий Илларионович работал на телеграфе, в Глазково, и на работу ездил на велосипеде — тогда это двухколесное изобретение было в городе большой редкостью. Он много читал — покупал и выписывал книги, журналы. И все время что-нибудь делал, мастерил: во дворе установил мачту-антенну, и люди специально заходили, чтобы посмотреть на эту невидаль, поохать. Собрал радиоприемник, провел нам в дом радио и установил телефон. Запомнился он мне таким: выше среднего роста, плечистый, черные как смоль волосы, карие глаза. Очень приятный мужчина. Говорил мало, все больше слушал. До сих пор стоит перед глазами картинка: Василий Илларионович сидит за столом в наушниках и внимательно слушает радио.

Николай Михайлович Воронин работал бухгалтером в управлении связи. У них с Верой Илларионовной подрастали две дочки — Инна и Алла. Я училась с ними в школе. Николай Михайлович в полдень приходил домой обедать. Прекрасно помню его седые волосы, голубые глаза, веселый заразительный смех. И серый костюм с иголочки, в котором он ходил на работу.

Вообще, жили все дружно, весело. В домах царили согласие и взаимное уважение. Отец был очень жизнелюбивым, открытым и добрым человеком. Любил природу, организовывал походы с семьями коллег и друзей. Баловал меня книгами — мы всегда заходили с ним в книжную лавку возле моста. Он покупал новинки — «Маугли», «Звери дедушки Дурова», я столько знала наизусть! Дома я перечитала всю его библиотеку. А в лето 1937 года, когда я на «отлично» окончила пятый класс, он сделал подарок — увез нашу семью и Стерлинговых на целых три месяца в Смоленщину, отдыхать. Там я прочитала «Анну Каренину». А когда мы вернулись и я проучилась в школе одну неделю, началось...

Вы арестованы!

Шел 1937 год — репрессии приобрели исключительную масштабность, карательная машина советской власти работала на полную мощность. Сталинские жернова перемалывали лучших людей. «Врагов народа» считали даже не тысячами — миллионами. У огромного Советского Союза оказалось столько врагов, что просто непонятно было, есть ли в СССР место для простых граждан. Сценарий поиска и разоблачения шпионов в Иркутске, как и по всей стране, был один и тот же. Ночью по городу колесили темные «воронки». Ночь вновь приобрела свое средневековое значение — время таинственное, загадочное, жестокое, когда творятся черные дела. В одну из таких страшных сентябрьских ночей «воронок» приехал и на улицу Троицкую. И рано утром, чуть рассвело, к Бураковым прибежал дворник Ромашов. Он видел, как уводили Василия Илларионовича Кохановича. Куда? Что с ним будет дальше? Тюрьма? Лагерь? Ссылка? Тревога росла. Но самое-то страшное — люди никуда не могли уехать, не могли скрыться: они словно были зажаты в тисках!

Николая Стерлингова арестовали вслед за Кохановичем. Маленькие Боря и Оля с воем вцепились в отца, но взрослые дяди даже не посмотрели на детские слезы. Николая Воронина вызвали в НКВД с работы по телефону — надо ли говорить, что домой он не вернулся. Зачем, почему, что за вина такая? Осиротевшим женщинам и детям никто ничего не объяснял. Или выдавали жестокую формулировку: ваш муж — враг народа. И точка. Это позже, много лет спустя, когда откроются архивы, родственники узнают, что в вину связистам вменили пресловутую 58-ю «политическую» статью (читайте — вышку). Михаил Бураков тоже со дня на день ждал ареста.

— Отца вызывали в НКВД несколько раз, — вспоминает Тамара Михайловна, — держали по 4—5 часов. Потом все-таки отпускали. Он уже тогда сильно болел — у него был туберкулез. Я думаю, что не взяли его только по этой причине. Видели, что жить ему осталось недолго...

 Умрешь днем позже

Хрупка и ничего не стоит в нашей стране человеческая жизнь. Это поняли жены связистов после сентябрьских арестов. Как поняли и тысячи других советских людей.

— У нас во дворе стало грустно, тоскливо, — рассказывает Тамара Михайловна. — Больше никто не сидел в беседке и не пил чай, забылись песни и книги. В домах рекой лились слезы, всеми клеточками тела чувствовалась печаль. Антонину Коханович уволили из детской библиотеки как жену «врага народа». Но, слава Богу, других женщин не тронули и в НКВД не вызывали. Отец умер вскоре после тех арестов, в 1939 году, — я только-только окончила седьмой класс.

А меньше чем через два года, 22 июня 1941-го, ученица Тамара услышала по радио тревожное сообщение Молотова: «Наше дело правое. Враг будет разбит». Началась война. Чтобы добыть копейку, ее мама пошла работать медсестрой, по вечерам ходила по вызовам.

А сама Тамара, уже во время войны, в 1942 году, отнесла документы в мединститут и тоже начала дежурить в поликлинике — ночью работала, утром бежала на лекции.

Военный голодомор был жуткий.

— Появились продуктовые карточки, — вспоминает о голодном времени Тамара Михайловна. — Мама получала в день 600 граммов хлеба — в очередях за ним стояла чуть ли не сутками. И потом делила на троих: мне и Мише отдавала кусочки побольше, себе забирала самый маленький. В месяц полагалось 400 граммов сахара и 200 — масла. Моя стипендия была 300 рублей — на них на рынке можно было купить лишь ведро картошки. Но потом и картошки не стало. Исчезло все. Люди обжаривали хлеб на вазелине! В один из дней мама пошла на вызов и насобирала полный чемоданчик картофельных очисток — каким-то чудесным образом сделала из них лепешки.

После второго курса я работала в Хужире, на Ольхоне, — мы копали ямы под лабазы для рыбы. Работали в две смены, жили в сарайчике на берегу. Кормили нас ухой и выдавали хлеб. К нам был приставлен сторож, но мы все-таки ухитрялись и воровали омуля. Есть-то хотелось! В итоге за сезон я скопила 60 хвостов и в заплечном мешке привезла это богатство домой. Этот омуль и спас нас. Мама брала одну рыбку, шла на рынок и выменивала на хлеб, картошку, муку...

Чтобы как-то свести концы с концами, в маленькой комнатке мы держали квартирантов. Сначала у нас жила официантка Таисия — иногда она подкармливала нас кашей, купила у нас шифоньер. Потом квартировала Аделаида Николаевна Кемарская, бывшая помещица. Кстати, в той комнатке она и умерла. Позже жила еще одна семья. Однажды они где-то достали овсяной шелухи, настаивали ее целый день и потом умудрились напечь блинов — это было все равно что сварить кашу из топора. И одним блинчиком угостили меня. Каким невиданным он был богатством!

Продуктовые карточки, которые нам давали, различались: ВГП — второе горячее питание — и УДП — усиленное дополнительное питание. А мы придумали свои расшифровки: «выдай голодному пожрать» и «умрешь днем позже». Помню, как 7 ноября я целый день простояла в столовой на углу Урицкого, чтобы съесть... котлетку. Тогда всем было трудно. Антонине Коханович работать вовсе не давали, она сильно страдала от недоедания, отекала. Победы так и не дождалась — умерла в 1943 году.

Не стереть из памяти

— Я проработала в поликлинике с первого по четвертый курс. На 9 мая 1945 года выпало как раз мое дежурство. Со мной в тот день была дежурный врач Капа. Татьяна Степановна Есаулова, главный врач, позвонила нам из дома, кричала в трубку: «Капа, Капа! Война кончилась!» И Капа схватила меня в охапку и давай кружить. Столько было радости, не передать! Тут же собрались врачи, откуда-то появился спирт — и все дружно выпили, поздравляли, целовали друг друга. Ведь нам казалось, что война, голод не кончатся никогда...

Ушли в прошлое военные годы, тяжкие испытания голодом, морозами, страхом перед ежеминутной возможностью погибнуть, потерять семью, близких... В 1947 году Тамара Михайловна Буракова познакомилась с хорошим и добрым человеком — Василием Ивановичем Болдаревым. Вместе они прожили почти 50 лет. Родились дети, внуки. Тамара Михайловна много лет работала врачом, преподавала на кафедре акушерства и гинекологии в мединституте, в 1971 году защитила кандидатскую диссертацию.

— Годы прошли очень быстро, — сказала она мне на прощание. — Уже давно снесли наши деревянные дома на Троицкой. И почти никого, кто жил там, уже нет в живых. Но эти люди остались в моей памяти и в альбоме.

Тамара Михайловна открывает альбом — с его страниц смотрят люди. Улыбаются, хмурятся, удивляются. И все как живые...

«Мне немногое удалось сохранить из родительского дома. Отцовскую энциклопедию практической медицины в четырех томах, датированную 1910-м годом. Поваренную книгу. Вазочку, которую родителям подарили на свадьбу. И еще — мамино обручальное колечко, внутри которого надпись: Миша».

Николая Михайловича Воронина, бухгалтера управления связи, вызвали в НКВД с работы. Было лето, жара: 22 июня 1938 года. Домой он так и не вернулся. Его жена Вера 10 месяцев отправляла ему передачи, но они возвращались обратно с пометкой «Выбыл» или «Не значится». Писала письма в разные инстанции — везде молчали. И надеялась, надеялась, что Коля вернется. Только спустя много лет она узнала, что муж получил высшую меру наказания. Николай Воронин, как и тысячи других людей, реабилитирован посмертно. С пометкой «Дело прекращено за отсутствием состава преступления».

Метки:
baikalpress_id:  8 106
Загрузка...