Связисты иркутские. Годы репрессий

Григорий Гольдберг восстанавливает историю семьи по папкам с грифом «секретно»

В центре Иркутска, в деревянном доме, которому скоро исполнится ровно век, живет Григорий Александрович Гольдберг — геофизик, путешественник, поэт и просто интересный человек. В маховик репрессий попали оба его деда — Григорий Ефимович Тетерин (под его руководством протянули «нитку» телеграфной и телефонной связи на трассе Москва—Хабаровск) и Арон Григорьевич Гольдберг (он сделал первую в Иркутске дуговую радиостанцию и мог отремонтировать все, что люди несли в его мастерскую). Первому чудом суждено было вернуться и прожить еще девять лет, второй — больше никогда не увидел свою семью. Сегодня хранителем «семейной памяти» стал их внук. Долго, по крупицам, он собирал информацию, которая еще недавно шла под грифом «секретно». Психологически и морально готовился к ее просмотру. Открыл первую папку — и словно ступил на минное поле. Ведь это только кажется, что прошлое молчит.

В Иркутске первый телефон

 Свое детство Григорий Александрович Гольдберг помнит очень ясно — детские воспоминания не так просто стираются:

— Наша семья живет в этом доме на улице Богдана Хмельницкого с 1916 года. Это сейчас сюда вплотную подобралась стройка. Раньше все было по-другому: добротные доходные дома соединялись в уютный дворик. Ворота открывали патриархальную старину — колодец с чистой водой, наличники на окнах, резные балкончики. Жило тут четыре семьи, у всех ребятишки — во дворе постоянно шум, гам! В доме, понятное дело, была русская печь. В громадных сковородках, чугунках бабушка готовила картошку, каши, тушила рябчиков и глухарей — присылали эту снедь из деревни наши родственники, Распутины. У нас у первых в городе(!) появился телефон — дубовая доска, а на ней сам аппарат. С середины войны он был уже наборный.

Мое детство пришлось как раз на войну — есть хотелось постоянно. В это время мы с бабушкой на пароходе на неделю сплавлялись в низовья Ангары: жара, она шагает впереди, в руках несет по большому узлу одежды, а я плетусь где-то сзади. И ей не до меня — ведь нужно выменять одежду на яйца, крупу, хлеб — есть-то в городе нечего! Дедушка, Григорий Ефимович, с нами не ездил — рано утром он уходил на работу и приезжал уже затемно. Он мне запомнился таким: среднего роста, коренастый. Очень добрый. Говорил всегда тихо, неторопливо. Не помню, чтобы когда-то повысил голос. У нас была с ним интересная игра: на стене висела карта СССР, я слушал радио и отмечал булавками с красными и черными флажками ход военных действий: где наши, а где немцы. Когда дедушка приходил с работы, на карте уже было поле боя. И я все ему комментировал.

11 месяцев пыток

 Григорий Александрович показывает мне фотографию своего деда — яркий мужчина, лицо — каких больше нет, по которому, не зная человека, можно прочесть его характер: твердый, незыблемый. Она сделана до ареста, до лихого 1938 года. 1937—1938-е были страшными для всей страны, и для иркутских связистов в частности. С жуткой методичностью государство уничтожало самых образованных, умных, благородных, трудолюбивых людей. Тогда едва ли не каждую ночь на улицу Марата, где жили связисты, приезжал воронок. НКВД-шники одинаково беспощадно врывались в каждый дом. А утром женщины рыдали — по мужьям, братьям, сыновьям. Кровавая мясорубка одинаково обрекала всех «чуждых элементов», специалистов управления связи, на расстрел. Не вернулись домой бухгалтер Николай Воронин, начальник планово-финансового отдела Владимир Галковский, директор почтамта Николай Бородин, начальник почтового отдела Михаил Хлыстов и так далее, и так далее... Всего 287 человек. И все проходили как политические.

26 ноября 1938 года НКВД-шники пришли к Тетериным. Григорий Ефимович в то время был начальником телеграфно-телефонного отдела областного управления связи. Увели его в чем был, в снег, в холод, неизвестно куда. Это позже его жена, Антонина Максимовна, узнала — Гриша здесь, рядышком, на улице Литвинова в застенках НКВД. Побоявшись обысков, она перенесла богатейшую мужнину библиотеку на чердак — и оттуда, через слуховое окно, редкие книги благополучно растащили дворовые мальчишки.

Ну а дальше? 11 месяцев из связиста выбивали (в прямом смысле слова) признание в организации теракта. Уже в первый день допроса следователь предложил подписать готовый протокол. Но Григорий Ефимович наотрез отказался: остался верен жизненным принципам, которые не стали разменной монетой в борьбе за выживание. За карьеру — тем паче. Не превратился в «винтик» и раба, не потянул за собой ниточку других людей. «Господи, почему они признавались?! — восклицает герой романа Василия Гроссмана «Жизнь и судьба». Почему? Да потому и признавались, что нужные «показания» вырывали пытками, напором ругательств, дешевой риторикой. Именно таким был почерк следователей. Тут и титан не выдержал бы. Неправый суд творился быстро, пресловутыми тройками, двойками, полевыми судами и прочими.

В первый день Григория Тетерина били табуреткой, потом отливали ледяной водой, потом снова били и снова отливали. И так 11 месяцев, которые тянулись медленно, казались годами.

— Почему его отпустили, а не расстреляли, как всех, для меня до сих пор загадка, — задумывается сегодня его внук, Григорий Александрович. — Он ведь так ничего и не подписал, не оклеветал ни себя, ни людей! Может, сыграли роль его заслуги и связи — он часто бывал в Москве с проектами, планами. Но ведь в то время с этим не считались. Может, потому что в управлении связи некому было работать. Вместо главных специалистов тогда набрали молоденьких девчонок-телеграфисток.

Григорий Тетерин вернулся домой как живой труп — с выбитыми зубами, сломанными ребрами и отбитыми почками, с туберкулезом. Надо ли говорить, что для домашних его появление было чудом — они не надеялись увидеть отца живым. Антонина Максимовна взялась лечить мужа медвежьим салом, которое в четвертях (стеклянных бутылках — Авт.) передавали родственники из деревни. Причем пить заставляла постоянно. Народное средство подняло на ноги — через год тяжелый туберкулез отступил. Тогда же Григория Ефимовича Тетерина вызвали на работу, но уже не в прежней должности. Начальником поставили молодого специалиста, совсем еще парнишку. И по каждому поводу он бегал к старшему коллеге — за советом. Своей работе Григорий Ефимович Тетерин отдал 50 лет. У него было множество справок о высоких заслугах, благодарностей, медалей за доблестный труд. Это под его руководством тянули телеграфно-телефонную линию по трассе Москва-Хабаровск. И Иркутск получил возможность быть на связи со столицей и другими городами. На работе-то, по сути, он и сгорел. Его схватил инфаркт — на телеге Григория Ефимовича привезли почему-то не в больницу, а домой, умирать. Шел 1948 год.

На все руки мастер

 — У моего дедушки по отцовской линии, Арона Григорьевича Гольдберга, были золотые руки, — продолжает рассказ о своей семье Григорий Александрович. — Вместе со знаменитым инженером Лебедевым в 1921—1922 годах. они построили первую в Иркутске дуговую радиостанцию, возле теперешней телевышки. За эту заслугу ему даже разрешили носить с собой новенький «Смит и Вессон».

А в центре города у деда была мастерская. Там он отремонтировал мотор первого в Иркутске автомобиля, который привез из Франции купец Яковлев. Это был трехместный кабриолет, работающий на карбюраторном двигателе. На этой «лошадке» Яковлев за небольшую плату катал всех желающих. Однажды кабриолет загорелся — выгорел почти дотла. Арон Григорьевич купил его за бесценок, отремонтировал мотор и установил его на катер — это был первый бензиновый баркас.

Но специализировался дед все же на сейфах, которые остались от купцов. После революции их валом понесли в мастерскую — открывать. Надо сказать, не было сейфа, который бы ему не поддался. Отец, кстати, с успехом перенял мастерство медвежатника. И уже в советское время вскрывал домашние и банковские сейфы, от которых теряли ключи. У отца тоже не было осечек. Как-то он поинтересовался у меня: буду ли я этим заниматься? Я отказался — и он сжег толстую папку с конструкциями замков.

За дедом пришли в 1937 году. Отец тогда все понял и кинулся искать валенки. А дед посмеивался в усы и говорил: «Какие валенки?! Это ошибка.

Я через тридцать минут домой вернусь». Но не вернулся. Спустя два дня к бабушке, Фрузине Зиновьевне, зашел знакомый врач, отозвал ее на кухню и зашептал: «Твой муж ведет себя неправильно. Следователь его по морде, а он следователя по морде! Не дотянет он...»

Непрост оказался Арон Григорьевич — встретил смерть стоя, а не на коленях. До последнего дрался, а не искал спасения любой ценой. Это позже Тетерины-Гольдберги узнали, что обвинили его в организации покушения на Кагановича(!). К делу «подшили» еще и «исполнителей» — два десятка крестьян из окрестных деревень. Вскоре после ареста, по приговору «большой тройки», не подлежащему обжалованию (статья 58, пункты 10 и 11) Арон Гольдберг был приговорен к высшей мере наказания. 14 декабря 1937 года его расстреляли...

Его жена, Фрузина Зиновьевна, кроме того, что была хорошим хирургом, оказалась еще и прозорливой женщиной: знала, что рано или поздно придут и за ней. Через неделю она собрала вещи и спешно уехала в геологическую партию на самый север Красноярского края (сейчас там город Норильск. — Авт.). И ее действительно искали! Вскоре на начальника экспедиции пришел запрос. И он, будучи человеком смелым и решительным, отбил: «Фрузина Зиновьевна Синельникова здесь действительно была, но уехала в неизвестном направлении».

— А бабушка-то в это время там была, — рассказывает Григорий Александрович. — Потом она уехала в Хакасию — на рудник Балахчин. Деревянный длинный дом был приспособлен под больницу. Ох, и кромсала она! Однажды мужчина ремонтировал трактор, и вдруг машина покатилась и переехала гусеницами нижнюю часть тела. Бабушка боролась за его жизнь двое суток — и спасла! Хотя никакого оборудования в этой глуши не было. Когда я учился в четвертом классе, приезжал в Балахчин и как раз к ней приходил на поклон тот мужчина, на ногах, — бухнулся в пол, благодарил...

В память

 Обо всех семейных перипетиях Григорию Александровичу Гольдбергу родители долго не рассказывали. Отец, геодезист, сам прошел через горнило испытаний сына «врага народа», из сердца так и не ушла горечь утрат. Его понизили в звании. Много лет он был напуган, и даже когда открылись архивы, пошел пересмотр дел и тысячи людей были реабилитированы историей — все равно так ни разу не съездил со своим сыном в Пивовариху: туда, где были расстреляны невинные. Но это нисколько не укор. Это еще раз напоминает о страшной истине: чем обернулся сталинский курс, какую цену заплатили безвинные люди за властолюбие и жестокость одного человека.

В память о двух своих дедах Григорий Александрович Гольдберг хранит монохромные черно-белые фотографии — из более чем полувековой дали они говорят как живые с живыми. Еще — старую книгу, датированную 1891 годом — из той самой знаменитой дедушкиной библиотеки. Ее единственную удалось спасти с чердака. И, конечно, свои благословенные детские воспоминания, которые ничто не смогло и не может смыть...

P.S. Все статьи, опубликованные в рамках проекта «Память», будут храниться в архивах музея связи.

Моего деда, Григория Ефимовича Тетерина, выпустили из застенков НКВД через 11 месяцев — он так ничего и не подписал, не потерял чувства собственного достоинства, не оболгал других людей. Домой вернулся как живой труп — худой, без зубов, со сломанными ребрами и отбитыми почками. Да еще и с туберкулезом. Но все это меркло по сравнению с тем, что он был жив!

Второй дед, Арон Григорьевич Гольдберг, был арестован в 1937 году. Когда его забирали, он посмеивался в усы: «Я не виновен, это какая-то ошибка. Через полчаса домой приду...» Домой он так и не вернулся.

Каждый год, в день памяти жертв политических репрессий, я езжу в Пивовариху, хотя не знаю точно: там ли расстреляны мои родственники? Но что-то подсказывает мне — наверное, там...

Метки:
baikalpress_id:  7 912