Волчьи «свадьбы» несут сельчанам угрозу

Нынче в дальних таежных деревнях Приангарья, как после войны, люди и животные страдают от набегов «серых разбойников»

Когда самка за вожака

 Недавно заехал в гости родственник из присаянской деревни Уталай, что на юге Тулунского района, где прошло мое детство. И рассказал вот такой случай. Прошлой зимой местный мужик ехал домой из соседнего поселения. Расстояние было по таежным меркам небольшое. Дорога более-менее оживленная. И вдруг на полпути из редкого березняка вышли навстречу два волка, по-хозяйски сели на обочине и оскалились. Лошадь остановилась, задрожала, заметалась и чуть не выскочила из оглоблей. Казалось, хищники только этого и ждали. Две собаки, сопровождавшие хозяина, забились лошади под брюхо и скулили там.

 Поняв всю опасность ситуации, мужик рванул вожжи, огрел коня по спине и что есть мочи заорал на него:

— Пошел!!!

 А сам схватил железные вилы, встал в санях на колени и направил их в сторону непрошенных гостей.

 Лошадь взвилась на дыбы, дико, хрипло заржала и побежала вперед. Мужик продолжал хлестать ее, не давая опомниться. Собаки, осмелев от крика хозяина, бегущего коня, начали огрызаться и делать в сторону несущихся рядом волков отчаянные выпады. Собаки, собственно, ситуацию и спасли. Хищники отстали, решили подводу не преследовать.

— Развелось их за последние годы видимо-невидимо, — сказал родственник. — Давят изюбрей и лосей, совсем извели на нет косулю. Ребятишки боятся одни, без взрослых, далеко ходить в лес... Ну, прямо, как после войны.

 Как было после войны, я хорошо помню. Тогда отстреливать серых разбойников, регулировать их оптимальную численность было некому. Многие деревенские мужики не вернулись с фронта, другие пришли покалеченными. Вот хищники и расплодились, как кролики. Задирали мелкий домашний скот даже в загонах.

 Зимой эти хищники ходят обычно одним пометом в количестве 3—4 особей. На человека нападают редко. Но вот во время «свадеб» сбиваются в большие стаи, иногда до 8—10 голов, и в это время могут уничтожить на своем пути все живое. Ведомые самкой, они становятся бесстрашными, смертельно опасными. В Уталае был случай: стая напала на мужика, мирно ехавшего из отдаленного села Евдокимово на лошади... На зимней дороге остались только сани, кости да хомут с дугой.

За 30 лет, с 1937-го по 1967 годы, по рассказам старожилов, в южных деревнях Тулунского, Нижнеудинского и Куйтунского районов волки загубили нескольких мужиков и одного подростка.

 Не все нападения хищников на людей заканчивались трагически. Но даже если кому-то и удавалось спастись, нервный срыв мог потом все равно загнать человека в могилу.

 Однажды наш сосед, было это в начале 50-х, поехал зимой с внуком на заимку проверить оставленные с лета запасы сена. Волчья стая нагнала лошадь в полусумерках почти у самой заимки. Двое из пяти хищников поочередно пытались броситься на лошадь и загрызть ее. Но люди каждый раз начинали громко стучать двумя пустыми ведрами — друг о дружку. Грохот от этого стоял невообразимый. И волки отскакивали.

 Они отстали только у самых ворот. Но не ушли. Выли всю ночь за забором. Лошадь от страха под утро пала. Хищники ушли только через сутки, когда мимо проезжали несколько подвод с лесом. Лесорубы и забрали мужика с внуком. Последний после этого случая долго болел. Родители возили его по врачам, лечили. Парнишке вроде бы полегчало, но, прожив еще четыре года, он неожиданно умер. Хотя от рождения был совершенно здоров, практически никогда до того случая с волками не болел.

 Когда, живя уже в Иркутске, я оказался в середине 70-х в Тулуне в служебной командировке, то спросил у секретаря районного комитета партии, сколько было в районе случаев нападения волков на людей в течение последних, скажем, 30—40 лет. «Таких случаев нами не зафиксировано», — ответил секретарь. Оно и понятно: кто же за десятки километров поедет в райцентр только для того, чтобы сообщить эту новость. Да и зачем? Прок-то какой? Потерянное здоровье или даже жизнь уже не вернешь, а работа по хозяйству не отпускает ни на один день.

Кто на чьей территории?

 Вот и в 2006—2007 годах официально случаев нападения волков на людей не зафиксировано. Хотя численность их в Иркутской области действительно неимоверно возросла за последние годы. По оценкам специалистов, занимающихся учетом диких животных, колеблется в пределах 2,5—3,3 тысяч, что превышает оптимально допустимые нормы в 1,5—2 раза.

 А все потому, что резко упали объемы его добычи. Например, в последнем охотничьем сезоне (2006—2007 годы) цифра составила всего 136 голов. Тогда как в конце 90-х в Приангарье за сезон охоты добывали 350—400 этих хищников. Одна из главных причин столь плачевной ситуации — слишком маленькая премия за сданную шкуру взрослого волка — 3 тысячи руб., щенка — 2 тысячи, что не окупает при нынешней дороговизне «горючки» затраты охотников-волчатников даже наполовину. Областная администрация обещает, правда, к следующей зиме увеличить эти суммы соответственно до 5 и 3 тысяч руб. Но окончательно вопрос пока не решен.

 Главный специалист-эксперт отдела охотнадзора по Иркутской области и Усть-Ордынскому Бурятскому автономному округу Юрий Яковлев называет и вторую причину: до сих пор не найдена замена яду — фторацетату бария, который под нажимом «зеленых» был запрещен к использованию в 2005 году. Вроде бы временно — до тех пор пока не осуществят его экологическую экспертизу, и он не будет зарегистрирован в Российском реестре потенциально опасных химических и биологических веществ.

 В Сибири при ее огромных пространствах, где волк пробегает за день до 50-60 км, регулировать его численность без применения яда просто нереально. Одними капканами, облавной охотой да выстрелами при случайных встречах проблему не решить. В 2005—2007 годах охотники Восточной Сибири ждали и надеялись, что правительство поторопится и включит фторацетат бария в перечень разрешенных ядов. Но так и не дождались. Видно, Первопрестольной серые разбойники не досаждают. А вот на домашний скот наших деревенских жителей они уже нападают. И все чаще. Не говоря уж о большом уроне, приносимом диким копытным. Да и жизнь людей находится порой под серьезной угрозой.

 Что тут скажешь: прав родственник! Сегодня ситуация в тайге вновь напоминает послевоенную...

 В середине 50-х нам, 12—14-летним деревенским пацанам, иной раз казалось, что это не волки живут на нашей территории, а мы — на их. Так их было много. Они появлялись отовсюду и всегда неожиданно. Поедешь за соломой, глядь: стоят и смотрят на тебя с лесной опушки. Или демонстративно перейдут дорогу, по которой мы вывозили из тайги заготовленные летом дрова, сено. Лошадь начинает испуганно рваться из упряжки и валит в сугроб содержимое саней.

 Меня спасало одноствольное ружье 16-го калибра, оставшееся после гибели отца, которое я брал с собой. Своих патронов не было, канючил их у дядьки. Он давал неохотно, по одному патрону, потому что и пыжи, и свинцовую картечь делал сам. Войлочные пыжи рубил старым, заточенным с краев пустым патроном. Нарубленные картечины долго катал между днищами двух чугунных сковородок, чтобы сделать их круглыми. Но вот патронов, заряженных «жиганом» (большой пулей), никогда не давал. Он ходил с ними только на крупных лесных обитателей — медведя и лося. А против волков, считал, достаточно обычной картечи.

В пятый класс пешком по тайге

 В Уталае была лишь начальная школа. Когда я ее окончил, то остро встал вопрос, где дальше продолжать образование. Некоторые ездили с попутными подводами или ходили пешком за 6 км в Харгажин, где была семилетка. Тогда ведь не то что школьных, а вообще никаких автобусов в помине не было. Автомашины появлялись в нашей деревне лишь во время страды, когда надо было вывозить с полей хлеб. Сначала — на тока, потом — на элеватор. Но ходили они редко. Так что, кто хотел учиться дальше, топал ножками по тайге.

 Перед смельчаками, которые нацеливались на получение полного среднего образования (их насчитывалось у нас, правда, очень и очень мало, буквально единицы), стояла еще более сложная задача.

Школа-десятилетка была в соседнем евдокимовском леспромхозе. Однако туда мало кто ездил по длинной, плутающей в тайге дороге. Да и дороги-то в прямом смысле этого слова не было.

 До Тулуна еще дальше. Оставался Шерагул. Он лежал на Московском тракте, рядом с железнодорожной станцией Шуба. Между станциями Нюра и Зима. Остряки по этому поводу шутили: «Нюра, надевай шубу — скоро зима». В Шерагул подводы тоже ходили редко, но 18-километровый проселочный путь можно было запросто преодолеть пешком.

 Так я и поступал: ходил по нему, пока не окончил 10 классов.

 Каждый раз в субботу после занятий отправлялся из Шерагула домой. А в воскресенье возвращался. С неизменной холщовой сумкой за спиной. Съестного в ней водилось мало — две буханки подового хлеба (мать выпекала его в русской печи), молоко. Иногда шмат несоленого сала, которое я потом поджаривал с луком на сковородке и заправлял картофельный суп.

 В воскресенье с утра мать начинала «колдовать» у печи. Сначала готовила что-нибудь для нас — картошку или просяную кашу. Иногда картошку тушила в толстой чугунной сковороде, ловко забрасывая ее вглубь печи чепелой. Потом в двух огромных чугунах варила очистки и турнепс скоту. Ухват буквально гнулся у нее в руках от тяжести. Когда огонь догорал, кочергой убирала еще тлеющие угли, помелом (веник на длинной деревянной ручке) смахивала с пода золу и начинала печь хлеб. Дрожжей в ту пору в деревне не водилось. Тесто заводили на сыворотке или картофельной опаре, отчего хлеб получался мягкий, ноздреватый и очень вкусный.

 Горячие буханки я укладывал в сумку так, чтобы нижняя плоская корка прилегала к спине. На пути в Шерагул они через фуфайку согревали меня. Духмяный хлебный запах держался долго. Напоминал в заснеженном, потрескивающем на морозе лесу о доме, печке, тепле и уюте. Но к концу дороги остывал, даже замерзал. Потом его приходилось оттаивать. При резке он начинал крошиться и был уже далеко не таким вкусным.

 Весной и осенью в пути иногда везло: меня подбирала то попутная подвода, то машина. Зимой же, особенно в лютые морозы, почти никто не ездил, потому что Уталай лежал в стороне от транспортных маршрутов. Ходил обычно по зимнику на лыжах, спрямляя расстояние на 8 километров. Зачастую — по темну, ибо занятия в школе во вторую смену заканчивались поздно.

 Самое опасное время наступало, когда начинались волчьи «свадьбы». В эти две-три февральские недели лучше было в тайгу не соваться. Но я все равно ходил, прихватив ружье и пару дядькиных патронов с картечью. Один патрон загонял в ствол, а второй держал наготове в кармане фуфайки.

 Одно время хотел брать с собой в Шерагул свою собаку, но передумал. От волков она бы не спасла. Волки ее бы сразу растерзали...

 Правда, жила у нас в деревне одна особенная собака, которую серые разбойники боялись. Большая, черная, с такой же большой мордой и спокойным нравом (кажется, помесь кавказской овчарки и сенбернара), она свободно разгуливала днем по улице. Ребятня ее не пугалась, хотя пес был величиной прямо-таки с теленка. Имени его никто не знал, все звали просто — волкодав. Завидя идущих навстречу людей, волкодав отходил на край дороги, садился в снег и, добродушно помаргивая, терпеливо ждал, когда сельчане пройдут мимо. Потом вставал и бесцельно шел дальше. Было видно, что ему ужасно скучно. Он не знал, куда себя девать.

 Зато ночью пес преображался. Заслышав волчий вой, пулей несся на окраину леса встречать серых разбойников. Никто никогда не видел, как он дрался с волками. Но по утрам мы находили за огородами то одного, то другого задушенного хищника.

 Однажды пес расправился сразу с двумя — молодым самцом и самкой. Утром его нашли посередине переулка — израненного, истекающего кровью. Волкодав лежал обессиленный до такой степени, что сам идти не мог. Хозяин с соседом бережно его принесли, забинтовали, накормили. А через три недели он снова нес караул за околицей. Но даже и он не отваживался выходить в лес один во время волчьих «свадеб».

Неожиданный выстрел в ночи

 В тот субботний день я взял у физрука лыжи на выходные и отправился в свою деревню. Уже пятый день длились волчьи «свадьбы». Было, конечно, благоразумнее переждать их в Шерагуле. Но продукты кончились подчистую. И я рискнул, понадеялся на ружье.

 Только отошел от поселка, как сразу не повезло. Хотел уж было повернуть на зимник и приготовился скатиться на дно глубокого оврага, как заметил на его противоположной лесистой стороне живые огоньки. Огоньки то передвигались множеством пар, то замирали. «Волки!» — дрогнуло сердце. Хотя самих хищников между деревьями в опустившихся сумерках видно не было.

 Возвращаться не имело смысла — поздно. И я ринулся летней обходной дорогой, на которой через три километра была небольшая заимка. В ней жили высланные из Прибалтики за сотрудничество с немцами несколько литовских семей. Жили необустроенно. Рядом с избами — ни посаженных деревьев и кустов, ни оград. Дома были срублены наспех, неумело. Стены изнутри никто не штукатурил и не белил. Из мебели — деревянные самодельные кровати, такие же столы и лавки. Чувствовалось, люди живут здесь временно, против своей воли. Ждут лишь часа, чтобы уехать обратно. (Они, кстати, во время хрущевской оттепели сразу и уехали).

 Нас, местных, литовцы не любили — заодно с советской властью. Я к ним заходил редко. Даже пить не просил. Пил прямо у колодца из бадьи. Но на этот раз именно на заимке хотел найти спасение. Шел быстро. Волки меня сопровождали, двигались параллельно по другой стороне оврага. Не переходили его. То ли были сыты, то ли заняты «невестой», то ли овраг в этом месте казался им слишком глубоким.

 Но вдруг хищники возникли, как из-под земли. Уже на моей стороне оврага — все-таки решились его перейти. Впереди, преодолевая снег, прыжками двигалась волчица. При лунном свете ее силуэт был хорошо виден на белой кромке поля. Расстояние неумолимо сокращалось. Когда оставалось шагов сорок, я выстрелил. Почти не целясь. Навскидку. Да и что увидишь в ночном прицеле!.. От выстрела волчица скакнула вбок, крутнулась на месте и так же быстро понеслась прочь. Самцы — за ней. След в след. Попал или не попал — уже было не важно. Верная смерть отступила. Потому что достать из кармана патрон и перезарядить ружье я бы не успел. Хищники находились слишком близко.

 Скорее всего, не попал. Раненая волчица всегда приходит в ярость и неистово расправляется с обидчиком. Самцы при этом вообще безумствуют. Видимо, звук выстрела, свист картечи, запах пороха ее просто отпугнули.

 Деревенские все знали: во время волчьих «свадеб» спастись шансов мало. Дед рассказывал случай, как его друг, 22-летний парень-здоровяк, в эти календарные дни пошел в тайгу посмотреть поставленные накануне петли на зайцев. Стая и вышла на его след. Ружьем он даже не успел воспользоваться. Но забраться на дерево успел. Так и сидел там весь день и часть ночи. Волки тоже сидели внизу и время от времени грызли ствол.

Чувствуя, что начинает замерзать и может, окоченев, свалиться, парень ремнем от брюк привязал себя к суку. Потому и не упал.

Обнаружили его совершенно случайно колхозные трактористы. Трактор вез солому, осветил фарами дерево. Спугнул волчью стаю, и она ушла. А парень, увидев свет, собрал последние силы и закричал. Удивительное дело, но его сквозь рокот мотора услышали, сняли с дерева. Он потом жил до 76 лет. Но отмороженную руку хирурги отняли. И несколько пальцев на ноге. Мы с ребятишками любили наблюдать, как он косил. Пристегивал ручку косы к плечу и одной рукой махал ею не хуже остальных мужиков.

... Остаток пути до заимки, обессилев, я прошел медленно и отрешенно. Торопиться уже было некуда. Долго стучал в первую попавшуюся дверь. Никто не открывал. Постучал в окно соседнего дома. С керосиновой лампой в руке вышла на крыльцо худая высокая хозяйка, удивленно воззрилась на меня, на ружье, висящее на шее.

— Волки... — еле разжал я спекшиеся губы.

 Она все поняла, молча меня впустила. Налила из кринки молока, положила на стол ломоть ржаного хлеба и так же молча смотрела, как я ем. Сладила на двух лавках немудреную постель и, сказав лишь одно слово «спи», ушла спать сама за цветную штору.

Тайны нашего бытия

 Матери о случившемся решил не говорить. Опасался, что она не разрешит мне больше шастать одному по тайге. И тогда заветная мечта об университете накроется медным тазом.

 Доверился только дядьке. Он молча выслушал мой рассказ о нападении волчьей стаи. Полуобернувшись в сторону образов, висевших в углу избы, перекрестился. Поднял вверх палец, задумчиво глядя сквозь потолок, таинственно и тихо произнес:

— Кто-то тебя... там, на небе, бережет. Доглядывает за тобой... Наверное, душа твоего покойного отца тебя охраняет.

 Впоследствии, став взрослым, я не один раз, случалось, был на волосок от смерти. Но каким-то чудом, в самый-самый последний момент, удавалось ее избежать.

 Дважды тонул — в Черном море и в Ангаре. Никаких видимых шансов спастись не было. Но каждый раз, откуда ни возьмись, приходила нечаянная помощь. То в лице вынырнувшего рядом на поверхность сочинского подводного пловца в ластах и в акваланге. То — выскочившей из густого предутреннего тумана и несшейся поодаль, мимо меня, на бешеной скорости чужой моторной лодки, за рулем которой сидел молодой иркутянин. Он то ли увидел краем глаза меня, то ли услышал сквозь рев мотора, — развернулся и спас.

 Счастливая это случайность или нечто другое, судить не берусь. Мир наш все еще до конца не познан, не понят, не объяснен.

Метки:
baikalpress_id:  7 808