В Вершине скажут: "Дзень добры, пани!"

Польское село стало первым пунктом проекта еженедельника "Копейка" "Точка на карте, или Такая незнакомая губерния"

В Боханском районе есть небольшое село Вершина. Живут здесь потомки поляков, которые век назад, во время столыпинской реформы, приехали на сибирскую землю. Многие переселенцы тогда разорились, многие вернулись обратно в Польшу. Но большая часть семей потихоньку обжилась - и среди тайги выросла Вершина. Сегодня село сильно отличается от деревень русских. Но не столько тем, что вместо привычного "здравствуйте" вам скажут "дзень добры" и добавят совсем уж непривычное для уха обращение - "пан" или "пани". Здесь удивительным образом сохранился самобытный уклад, обычаи, кухня и даже говор польской деревни начала прошлого века. И все это заслуживает рассказа.

Будничное утро. Село еще сонно поеживается, но топоры уже стучат - мужики латают крышу. Рядом, у костела, ровняют каменистую дорогу. Где-то сипло жужжит пила. Вершина удивляет сразу - она этакая калька с западной деревни. Начать с того, что ты не месишь ногами грунтовую жижу: пять километров тянется вглубь асфальтированная дорога. Она уходит к высокой горе, над которой, как НЛО, зависли облака. Может, ее верхушка и дала название селу? По обеим сторонам улицы вереницей нанизаны домики: картинные, с палисадниками, резными ставнями. В самом центре высится костел. По воскресеньям тут проходит служба. В нескольких шагах - одноэтажное здание школы. Вообще, куда ни кинешь взгляд - опрятно и как-то совсем не по-деревенски ухоженно. К чистоте вершининцы относятся по-язычески строго - держат марку. Здесь есть негласный закон: с начала мая жители чистят дворы, подновляют заборы, убирают рядом с домом. Грязно у тебя - соседи обязательно упрекнут.

Думали, что буряты - людоеды

Из разговоров с сельскими старожилами можно, как из книги, воссоздать историю Вершины. Бабушка и дедушка тети Франи приехали в Сибирь из бывшего Польского царства. Подбила их на это столыпинская аграрная реформа. Она сулила переселенцам землю, зерно, деньги, освобождение от налогов и воинской повинности. В 1910 году 58 польских семей прибыли в Осинскую волость Иркутской губернии. Им выделили Трубачеевский участок. Подспорья - продажи леса, гонки смолы или дегтя - здесь не было. Пришлось отталкиваться от самого дна. Новые жители начали с того, что вырыли землянки - за селом до сих пор сохранились их следы. Ну а дальше растерялись. Условия были суровыми: долгая зима с трескучими морозами, короткое лето с ранними заморозками. Земельные просторы, которые им обещали, оказались лесными участками. Шаг за шагом, вручную их нужно было отвоевывать у тайги. К тому же поляки попали в совершенно новую для себя среду. Все было чуждо: язык, вера, привычки, да и просто внешний вид местных жителей. Соседи-буряты казались такими непостижимыми, что их боялись и считали людоедами. Первую зиму переселенцы голодали. Многие такого испытания судьбы не выдержали, уехали на родину в Польшу - в деревни Келецкой, Петрковской и Люблинской губерний. Остальные, чтобы прокормиться, работали на местных жителей. Только через несколько лет они образовали сельское общество во главе со старостой. Вскоре в селе появилась школа, водяная мельница, а за ними и главное - римско-католический храм, каплица. В мае 1915 года новый храм открыли для богослужений.

В деревне все свои

Франя Степановна уже посолила в большой деревянной кадушке капусту - сочную, хрустящую. Хозяйка хоть и на пенсии, но без дела сидеть не может.

- А как без работы-то? - удивляется женщина. - Бабушка моя батрачкой была, мама - стахановкой. Ее по области возили - в пример ставили. Да и я всю жизнь от звонка до звонка в колхозе "Дружба" дояркой работала. Вставала - еще солнце не всходило, в четыре утра, и домой приходила потемну, в девять. Доили тогда вручную, рученьки к вечеру отламывались. Это потом электродойка появилась. Сейчас за внуками да правнуками смотрю. Жаль, что хозяйство пришлось уничтожить - мы с дедом Херомином уже не можем за ним ходить: давление замучило. Нынче только кобылу, теленка, свинок оставили, курей чуть-чуть. Да и то держим, потому что дети с ребятами приезжают. А их у нас... ой-ей сколько! (Франя загибает пальцы). Четырнадцать внуков и восемь правнуков! Орава. Вот Вадимка, правнучок наш, спит. Ему полтора годка...

 В доме и во дворе у этой пожилой польской пары образцовый порядок. Все настолько вылизано и вычищено, что кажется игрушечным. В большом доме уютно, как в бабушкиной квартире. В сенцах чинно расставлена посуда, будто ждут гостей. В холода сюда выкатывают кадку с капустой - "когда укиснет". Зимой связками тут висит кровяная свиная колбаса - крупнеки.

- Готовлю-то я ее в доме, - рассказывает хозяйка о простой и сытной польской еде. - Набиваю мясо в кишки, сушу на печке, варю - и в связки. Еще мы любим самодельную лапшу с молоком. Делаем полывку - отварную картошку с кислым молоком и сметаной. Варим зур - суп. Для него нужно сделать закваску: дрожжевое тесто заливаю водой, добавляю зубчики чеснока - и в тепло. Все томится несколько дней. Потом варю бульон. В него добавляю картошку и закваску. Так вкусно! Меня всему мама научила: она год как умерла. Больше бы пожила, но такая изработанная была. Сейчас мы за глухой старухой Валензой ухаживаем - она одинокая, калека. Молоко даем, картошку, мясо, капусту на зиму. Муж дрова ей пилит. Если бы не мы, она давно бы на кладбище была. Нет, Валенза нам не родственница. Но для нас в деревне чужих нету - все свои.

Место захоронения неизвестно

Приезжает в Вершину журналист, писатель ли, делегация из Кракова или Варшавы - гостей непременно отправляют к Людмиле Вижинтас, учительнице. В Сибирь приехали ее прадед и прабабушка - Ян и Цецилия. Людмила рассказывает, что их долго убеждали сюда поехать. Агитаторы рисовали благостную картинку: земля, работа, справные дома. За это им платили хорошие деньги. Каково же было смятение переселенцев, когда вместо всех обещанных благ, они столкнулись с непроходимой тайгой, бескормицей, лютыми морозами. Уезжали поляки до 1926 года. Многие копили деньги на отъезд домой, но их съела очередная реформа.

 Не успели люди встать на ноги, как грянула коллективизация. В деревню из района и города стали наезжать агитаторы, чтобы сколотить "новую" жизнь. Остался любопытный документ одного из них: "На всех собраниях крестьяне голосуют против предложения районных властей. Видно, что они попали под влияние зажиточных середняков и против родни не хотят выступать.." Через несколько лет с мнением вершининцев уже никто не считался: арестовали религиозных активистов, заколотили храм, запретили преподавать в школе родной язык. Поляки начали скрывать свою веру - на молитву собирались тайно, по домам. Продолжали соблюдать и религиозные обряды, учить детей, однако все это проходило в атмосфере страха, скрытности.

 Закрытую часовню тем временем точили годы - постепенно ее съедало запустение. Чтобы отнять у нее смысл, от постороннего взгляда ее прикрыли построенным клубом, в котором коммунисты распространяли веру в "светлое будущее". То ли совпадение, то ли вмешались высшие силы: часовенка много лет отбрасывала тень на стены клуба - на его стенах появился грибок, который превратил бревна в труху. Храм выстоял. В начале девяностых его реставрировали - заменили пол, покрыли жестью крышу, вставили окна, колокол специально привезли из Пенсильвании. В 1992 году он снова открыл двери для прихожан. Ну а клуб снесли. Сельские старожилы рассказывают и такой случай: у дороги, ведущей на кладбище, стоял крест. Во время первой пятилетки атеизации страны в деревню приехал жлобоватый комсомолец. Напился и выстрелил в жестяное распятие. Пуля отскочила и выбила ему глаз. Старики поучительно кивают: "Так-то!" В 1937 году в Вершину пришли репрессии - было арестовано 29 человек.

- Самому старшему было 70 лет, - рассказывает Людмила Вижинтас, - его вытащили из постели. Моему дедушке Яну едва исполнилось 28. Бабушка пыталась его разыскать, писала письма. Все тщетно. Дошли слухи, что якобы он умер в Петербурге в тюрьме. Свидетельство о его смерти мы получили только в прошлом году: расстрелян 19 февраля 1938 года, место захоронения неизвестно...

Вершининцев обвинили в том, что они готовили диверсионные акты против советской власти. Какая диверсия! Эти люди даже не умели писать. Ко всем применили высшую меру...

Русские пельмени

 Семья Вижинтас - Людмила, муж Валерий и трое ребятишек, Владик, Ян, Эвелина, - живет в большом, светлом доме. Новоселье отпраздновали недавно. Меж собой разговаривают на правильном польском. Людмила окончила филфак Гданьского университета. Сейчас преподает польский в двух школах - в Вершине и соседнем Дундае. Объясняет, что взрослое население села общается на диалектах, привезенных сто лет назад их родителями, бабушками-дедушками. Интересно, что в говоре многих то и дело проскакивают русские слова с польскими окончаниями. Что говорить, речь получается диковинная. Современные поляки, гости Вершины, мало ее понимают - слишком уж обрусел язык. Его литературную, чистую версию сейчас знают только школьники.

Сама Людмила на вопрос: "Кто же вы больше - полька или русская?", смеется:

- Знаете, я и сама запуталась!

И накладывает детям только что сваренные русские пельмени.

Ты полячка, я - поляк

 При первом знакомстве местные жители не кажутся какими-то особенными, "не нашими" людьми. Правда, в разговоре, тянут букву "ы", превращая

ее в долгое "э". Что до чистоты крови, то вершининцы круто замешены. Раньше предпочитали жениться и выходить замуж только за своих. Поэтому в селе порядка 15 ведущих фамилий - Мыцка, Фигура, Поспех, Новак... Потом перестали особо утруждать себя проблемами крови, картавости или кучерявости. Однородных по национальному составу семей здесь примерно половина. Чуть меньше смешанных семей, где один из супругов поляк, другой - русский, украинец, белорус. Остальные полностью из "пришлых", поселившихся в Вершине в 60-70-е годы. Но на поляков и русских здесь делить не принято.

- Главное, чтобы человек хороший был, - уверена учительница начальных классов Ольга Митренга. - Я украинка, муж Василий - поляк. Когда я выходила замуж, даже не думала об этом. Хотя знала, что поляки аккуратные, чистоплотные, работящие. И умеют видеть красивое.

Подарки в чулке

На языке и кухне "польскость" деревни не заканчивается. Чтят здесь и национальные праздники. Рождество для местных жителей главнее, чем Новый год. Под Рождество перед службой в храме школьники дают рождественское представление. Устанавливают декорации - хлев, солому, наряжаются ангелами, Иосифом, Марией, пастушками. Представление символизирует появление на свет младенца Иисуса. Ну а в 12 часов начинается служба.

Польские дети получают подарки не от Дедушки Мороза, а от святого Николая - епископа, помогающего бедным. Святой Николай в рождественскую ночь приносит подарки. Но кладет их не под елку, а в специальный чулок. Это ему дети пишут письма и доверяют самое сокровенное. Отмечают вершининцы и проводы зимы: после окончания морозов сплавляют по реке Можанну - соломенную куклу, символизирующую зиму. 1 ноября, в День всех святых, поляки пойдут на кладбище, что на взгорке. У надгробий родных принято зажигать свечи - это обряд поминовения. Свечки горят до утра. В темноте кажется, что около Вершины вырос город и мигает множеством огоньков.

"Я умерла в больнице"

После обеда по улицам Вершины разливаются люди. Кутая озябшие руки в пальто, бредет Валя Калета. Ей 36 лет, но обветшала она раньше срока. Когда-то работала на ферме дояркой, потом крепко запила. Сейчас ни-ни, иначе "крышу сносит". Боханский психиатр отправил Валю в скорбную обитель - Александровский централ.

- Я почти все время в психушке живу, - говорит женщина, тускло улыбаясь. - Люди там страшные - глухие, слепые, немые. Таблетки врачи дают, что внутри потом все дергается, до костей достает и есть не хочется. Увидишь еду - и ка-а-ак затошнит! Я вот сейчас чуть-чуть супа похлебала. А вообще скажу (Валины глаза наполняются слезами и становятся ярко-зелеными, тягучими) - мне кажется, что я в больнице умерла. И сейчас не я хожу по улицам, ем, разговариваю, а кто-то другой. Да, не я это...

 Валя затягивается сигареткой и выпускает из ноздрей облачко дыма:

- О, а вон сын мой, Денис.

 Ребенка она прижила от мужика Саши. Денису сейчас 13 лет, но дашь ему не больше семи: в восемь он вдруг перестал расти. Мальчишка слоняется сам по себе, этакий деревенский Гекльберри Финн.

- Толку с него не будет, - заключает Валя, обиженно поджимая губы. - Это мне в школе сказали. Врачи говорят, что и работать он не сможет. На что живем? Пенсию получаю, детские деньги. Ну и Малеев 800 рублей приплачивает. Огорода своего нет. Я кому картошку выкопаю, кому морковку. Недавно три куля картошки дали - на зиму хватит. Вот так и пробавляемся.

 Дениска крутится вокруг, называет мать Валькой, много и быстро говорит - мешает польские слова с русскими и какой-то детской тарабарщиной. Смысл я не понимаю - сначала слышится только бурление. Потом начинаю разбирать - мальчик хвалит свои новые сапоги:

- Тетя, буты посмотри! А я к тэбэ в гости прэду... А ты мнэ сэмэчек купишь?

Неужели зря работала?

Колхоз "Дружба" в свое время объединял три села - Вершину, Дундай и Харагун. Хозяйство было богатое, передовое: занимались овощеводством, внедряли кукурузу, завезли племенных коров. От былого теперь осталось малое - удалось сохранить ферму, зерновые поля. Десять лет назад из умирающего колхоза выделилось ОАО "Вершина", руководителем стал Анатолий Артемцев. Земли поделили. Бывшим передовикам дали по семь га, молодым работникам - по шесть. Жителям села пришлось выучить новые слова - "акция", "акционер".

Но акционерами стали не все - 12 человек в общество не попали и сегодня требуют справедливости. Недовольны и те, кто сдал свои земельные паи в аренду ОАО "Вершина". Многие акционеры утверждают, что должны получить свои дивиденды. Сабина Павловна трудилась в "Дружбе" 35 лет, ее недавно умерший муж Роман Рихардович и того больше, 44 года.

- Думала, на старость себе заработала, - возмущается женщина. - Свою землю сдаю в аренду, но ничего от этого не имею. Раньше давали хлеб, дрова. Сейчас молчок. Я даже пшеницу и овес покупаю у перекупщиков - по 350 и 300 рублей за центнер. Неужели не работала в колхозе и ничего не заслужила? Люди, которые сейчас трудятся на нового хозяина, Артемцева, вовсе как рабы. Платят им по две тысячи в месяц. Ну а недавно меня вызвали в Бохан в суд - девять дней было, как муж умер. Артемцев сказал, что мои телята забрались на колхозные поля и за два часа съели три гектара! Где же это видано, какие три гектара? И как это у телят, у бедных, животы не скрутило? Присудили штраф - шесть тысяч рублей. Сейчас из пенсии вычитают, вот уж второй месяц подряд.

 Сосед Сабины Павловны - Валентин Иванович Петшик, бывший агроном колхоза, много лет собирает материал об истории родного села. В больших папках - фотографии довоенных лет, дневниковые записи, рисунки, копии архивных документов. Заглянуть в них хозяин не дает. Говорит: "Не обижайтесь. Вот издам книгу, тогда все и прочитаете". Пока денег на нее нет. И Валентин Иванович не знает, сколько лет уникальный материал еще пролежит в папках. Хотя годы, как столбы верстовые, бегут и бегут...

 * * *

Когда уезжаешь из Вершины, ловишь себя на мысли, что захочешь приехать сюда еще. Ну и пусть тут два года как не работает телефон, а по телевизору можно поймать только два канала. Здесь нужно глохнуть от тишины. А еще - наслаждаться тем, что все вокруг настоящее: лес, трава, молоко. И люди.

Загрузка...