Он спас пианиста

С немецкого офицера, которому обязаны своей жизнью многие люди, до сих пор не снято клеймо военного преступника

В оккупированной Варшаве в полуразрушенном доме встречаются двое: в прошлом известный в Польше еврейский музыкант, теперь изгой, узник уже несуществующего гетто, и капитан вермахта. Обреченная дичь и охотник. Немецкий офицер не выдал беглеца, более того - помог ему выжить. Имя спасенного Владислава Шпильмана благодаря талантливому фильму "Пианист" режиссера Романа Полански теперь известно миллионам. О спасителе - Вильме Хозенфельде - лишь короткая строка в титрах: "Умер в лагере для военнопленных под Сталинградом в 1952 году".

"Для отца было очень важно, что фюрер - из бывших фронтовиков"

В игровом фильме крупным планом единственный документальный кадр: семейное фото на рабочем столе капитана Хозенфельда. Рядом с матерью и сестрами - черноволосый мальчик с тонкими чертами лица. Это сын Вильма, ныне доктор медицины Детлеф Хозенфельд. В год рождения Детлефа (1927) будущий капитан вермахта получил место директора сельской начальной школы в маленькой деревне близ Фульды.

- Очень нелегко обрисовать своего отца. Он был милым человеком, доброжелательным, чувствительным.В начале прошлого века учитель в Германии был как царь, а дети - его подданные. У моего отца была идея: дети, школьники - его друзья. Мы жили при школе, и у нас не было собственного дома, но отец ухаживал за деревьями, за огородом, как будто это было нашим личным хозяйством. И мы все с радостью помогали ему.

Отец очень много читал - был настоящей ходячей энциклопедией. Любил книги по педагогике, философии, литературе.

Он ненавидел педагогику муштры, которую испытал на себе еще до Первой мировой войны. Готовясь стать учителем, отец в 1911 году вступил в молодежное движение "Походная птица". Во времена Веймарской республики там определилось несколько направлений. Народное, к которому примкнул отец, считало силу, единомыслие фундаментом для сплочения нации. Это сделало его идеологически близким нарождающемуся фашизму.

Штурмовики - одна из самых массовых гитлеровских организаций. В 1934 году отец в ее активе. Это тоже страница нашей семейной биографии. Ее не вычеркнуть.

- Народный учитель, гуманист, воспитанный в традициях Гете, Шиллера, Гегеля, "партнер детей"... Чем привлек его Гитлер?

- Мы, к сожалению, не всегда помним о том, что фюрер, мечтавший о мировом господстве, пришел к власти демократическим путем. На выборах за него голосовали не только лавочники, мясники, но и рабочие, крестьяне, представители интеллигенции. Помните легенду о флейтисте из Хамельна? Сначала он своей игрой спас город от нашествия крыс. Затем волшебной игрой на флейте увел за собой навсегда всех детей. Словом, Гитлер был тоже своего рода флейтистом.

Германия, измученная, обескровленная, униженная Версальским миром, наконец-то начала возрождаться. Отец с надеждой наблюдал за устранением безработицы, строительством дорог, подъемом производства. Он приветствовал "оздоровление". Роспуск парламента и запрещение партий, закрытие оппозиционных газет, наконец, "перевоспитание" спекулянтов и "чуждых" элементов в концентрационных лагерях - явления малопривлекательные, но... необходимые. Во имя великой цели (сила и единомыслие) можно пожертвовать малым.

Отец был одним из большинства, проголосовавшего за новый порядок. Думаю, здесь сыграло свою роль и то, что он воевал в Первую мировую, был ранен. Для него было очень важно, что канцлер, фюрер Германии - из бывших фронтовиков.

"Вы должны выжить"

- Как пришло прозрение? Что сделало Вильма Хозенфельда убежденным противником режима?

- Тут надо бы сказать о нашей маме. Она выросла в либеральной пацифистской семье и, в отличие от отца, с самого начала почувствовала, что Гитлер ведет страну к катастрофе. Ей претило в фюрере все: его популизм, мания величия, все - от его голоса до содержания его речей. Помню споры за нашим столом. Ни отец, ни мама не скрывали от нас, детей, своих взглядов.

Прозрение... Для отца это было процессом весьма болезненным, длительным. "Теперь, - писал он в своем дневнике в мае 1938 года, - я часто чувствую себя среди них (штурмовиков. - Авт.) одиноким".

Еще одна дневниковая запись после печально известной "хрустальной ночи" (12 ноября 1938 года): "Еврейские погромы по всей Германии. Ужасная ситуация в рейхе, без права и порядка. И при этом - с неприкрытой ложью и лицемерием".

Осень 1939 года, отец призван в армию "как резервист, годный к службе в административных, нефронтовых частях". В первых числах сентября он уже в Польше.

В один из приездов домой отец рассказал о случае, возмутившем его до глубины души. На учительский совет пригласили с согласия оккупационных властей группу польских учителей. Как только те появились, подъехали машины с эсэсовцами. Учителей увезли и расстреляли.

Однажды он оказался свидетелем того, как эсэсовец повел на расстрел подростка, школьника. Об этом отец лишь два года спустя рассказал моему старшему брату. Он бросился наперерез эсэсовцу: "Вы не можете убить ребенка!" Эсэсовец наставил пистолет и сказал угрожающе: "Если ты, капитан, тотчас не уберешься, ляжешь рядом с ним".

В окрестностях Варшавы, в Польше, отцу пришлось впервые наблюдать, как людей выселяют из домов, подвергают побоям, расстреливают, как работает машина уничтожения - она убедительно воссоздана в "Пианисте".

Встреча музыканта с капитаном вермахта почти полностью воспроизведена по книге воспоминаний Шпильмана "Смерть одного города".

"Позади меня стоял... стройный и элегантный немецкий офицер... Внезапно я понял окончательно и бесповоротно, что выбираться из этой очередной западни у меня уже нет сил: делайте со мной что хотите, я не двинусь с места.

- Я не собираюсь делать вам ничего плохого! Вы кто?

- Я - пианист..."

Капитан Хозенфельд не только приносил еду, он скрывал пианиста на чердаке дома, где размещался немецкий штаб обороны Варшавы. Скрывал, не зная даже имени человека, которого спасал.

12 декабря 1944 года. Из воспоминаний Владислава Шпильмана: "Держитесь. Самое позднее к весне война закончится. Вы должны выжить". Голос звучал твердо, почти как приказ.

"Вы не знаете моего имени... Если с вами что-нибудь случится плохое и понадобится моя помощь, запомните: Владислав Шпильман, Польское радио".

- Известны ли вам имена и других спасенных?

- В 1946 году освобожденный из советского плена солдат - он находился в одном лагере с отцом - привез нам крошечный листок с фамилиями спасенных. Владислав Шпильман значился в нем четвертым.

Вот их имена.

Варшавский ксендз Цицера - отец буквально вытащил его из лагеря, снабдил фальшивыми документами, устроил учителем польского языка на курсах для немецких солдат. Цицеру разыскивало гестапо.

Еще одного поляка он вытащил из машины, которая везла его среди других заложников на расстрел. Среди спасенных отцом были немецкий коммунист Херли, польский еврей Леон Варм - ему удалось соскочить с поезда смерти, направлявшегося в Треблинку. Отец снабдил Варма правильными документами, взял к себе на работу в спортзал. Леону удалось первому разыскать нашу семью... Вскоре после освобождения Леон Варм уехал в Австралию. Уже оттуда он переслал Шпильману фото Вильма Хозенфельда и сообщил о нем.

Судьба спасенного пианиста хорошо известна: Владислав Шпильман после войны создал знаменитый Варшавский квинтет, объехал с ним многие страны, придумал знаменитый фестиваль в Сопоте, но всю жизнь его не оставляло чувство вины перед родителями, сестрами, погибшими в огне холокоста.
И чтобы не сойти с ума, он по совету друзей написал в 1946 году книгу о пережитом - "Смерть одного города". (Заглавие "Пианист" появляется уже в русском издании 2002 года.) Шпильман умер в 2000 году.

Квадрат 26, могила 20

Вильм Хозенфельд вел дневники много лет. Но свой главный, военный, дневник он начал в 42-м под Варшавой в карманной записной книжке (ее легко было спрятать). А прятать было что. Попадись дневник в руки гестапо, автору и семье его несдобровать.

"Какие же мы трусы, если молчим, когда такое творится! Вот почему кара за это падет на нас и на наших невинных детей, потому что, допуская такие преступления, мы становимся их соучастниками".

Многие письма и дневники, несмотря на военную цензуру, он посылал домой обычной почтой. Наверное, уж очень велико было желание, дабы жена и дети узнали, что он видит, чувствует, осуждает, к чему стремится.

- 600 писем горячо любимой жене, 200 писем детям, в том числе старшему сыну Гельмуту на фронт, дневники. Как удалось все это сохранить?

- Мы в первую очередь обязаны нашей маме. Это она собирала, хранила письма, дневники, прятала от недоброго взгляда, даже от нас. Незадолго до смерти наша мама, Анна-Мария Хозенфельд, (она умерла в 1971 году) переехала к младшей дочери, перевезла кое-какие вещи. В 98-м сестра обнаружила коробку с письмами и дневниками. Изданные в позапрошлом году, они сразу же привлекли к себе внимание.

- Что известно о последних днях вашего отца в Варшаве?

- Он остался в осажденном городе - последнее письмо было датировано 16 января 1945 года. Днем позже был взят (или сдался) в плен. Первые открытки из советского лагеря военнопленных - они приходили через Красный Крест - полны радужных надежд: "У меня теперь хорошая работа. Я почтмейстер и сортирую почту". Отец искренне верил в скорое освобождение, полагая, что ему ничего не грозит.

Имя своего спасителя Владислав Шпильман узнал лишь в 1950 году. Известный тогда в Польше музыкант, он тут же обратился к шефу польского НКВД Якубу Берману - человеку с репутацией жестокого палача. Он поведал всесильному энкавэдисту свою историю и добавил, что Хозенфельду обязаны своим спасением многие дети и взрослые, назвал их имена. Страшный Берман пообещал приложить все усилия. Несколько дней спустя он сам появился в доме Шпильмана и сказал: "Ничего сделать нельзя. Наши советские коллеги Хозенфельда не отпускают". И посоветовал Шпильману забыть эту историю...

С нашей семьей, с мамой Владислав Шпильман встретился лишь в 1957 году, когда его наконец выпустили на гастроли в ФРГ. К этому времени отца уже не было в живых.

- Что вы знаете о жизни и смерти отца в плену?

- К 1950 году отец перенес два инсульта. И в том же году, не принимая во внимание показаний Вильма, его список спасенных, военный трибунал войск МВД в Минске именем Союза Советских Социалистических Республик осудил Хозенфельда как военного преступника.

"...Проходил службу в офицерских должностях в Варшавской комендатуре, где в августе 1944 года участвовал в карательных действиях против восставших польских граждан, которых лично допрашивал и отправлял в тюрьму...".

А вот что об этом периоде писал отец маме.

23.08.44: "Каждый день я провожу допросы. Сегодня снова активист (речь идет о Варшавском восстании) и 16-летняя девушка... Возможно, девушку я смогу спасти. Вчера была доставлена студентка... Потом польский обервахмистр, 56 лет. Я пытаюсь спасти каждого, кого можно".

Однако это не смягчило судей, его приговорили к лишению свободы в местах заключения сроком на 25 лет. При этом срок отбытия наказания трибунал постановил исчислять с 1950 года - при том, что отец был взят в плен пятью годами раньше. Попытки обжаловать приговор ни к чему не привели.

Отец, который к этому времени стал уже полным инвалидом, скончался 13 августа 1952 года. Семья получила "извещение о смерти осужденного военного преступника в госпитале спецлагеря 57/71, дислоцированного на территории Сталинградской области". В нем указано, что Хозенфельд Вильгельм Адальберт похоронен в квадрате 26 в могиле 20. На могиле опознавательный знак - таблица.

Метки:
baikalpress_id:  34 128