Он выжил в Освенциме

Бывший узник лагеря смерти, сосланный в Сибирь, стал звездой иркутской сцены

У иркутянина Павла Васильевича Белокура удивительный жизненный путь - крестный, каторжный. Мальчишкой его угнали из города Сумы в Германию. Потом был Освенцим - голод, тяжелейшая работа, без устали дымящие печи крематория. После освобождения советскими войсками в 1945 году Павла Белокура призвали на службу в армию. За ясный лирический тенор паренька перевели в ансамбль 1-го Украинского фронта (позже - Центральная группа войск). Ему рукоплескали в Польше, Венгрии, Болгарии, Югославии, а девушки передавали фотографии с пылкими признаниями в любви.
Но после демобилизации на родину вернуться не дали - в 1948 году отправили в фильтрационный лагерь и через год - на принудительные работы в Иркутск. В областном центре Павел Васильевич солировал в филармонии, играл роли героев-любовников в театре музкомедии. Окончил медуниверситет и 18 лет работал стоматологом. Сейчас он на пенсии. Но все таким же молодым и звонким голосом исполняет романсы - так, что хочется остановить мгновение.

Печка не спасла

Украинский городок Сумы фашисты заняли в самом начале войны. Оккупанты вели настоящую охоту на молодых - вереницы вагонов увозили их в Германию. Мама, Ксения Андреевна, два раза прятала сына Павлика в печке, долго потом отмывая его от въевшейся сажи. Но на третий раз не уберегла - мальчика загнали в товарный состав. Людей везли двое суток как скот, давая в дороге чуть-чуть хлеба и воды. Состав остановился в городе Нойештадт, недалеко от границы с Польшей. Это была своеобразная биржа труда - сюда съезжались местные крестьяне. Выбирали пленников и разбирали по хозяйствам - работать там было некому. Шестнадцатилетнего Пашу приметил пожилой немец Ганс. Деревня, куда его привезли, называлась Шварцдорф ("черное село").

Крестьянская семья жила зажиточно - пять лошадей, сеялки-веялки, большой дом. Между собой говорили по-польски. День начинали затемно. Нового жильца научили чистить лошадей, убирать двор, косить траву. Хозяйка показала, как доить корову. Кормили за тяжелую добросовестную работу сытно и никогда не обижали.

- Но через месяц я решился бежать, - рассказывает Павел Васильевич. - Убежал ночью, скрывался в снопах, но до станции Нойештадта все-таки дошел. Там и схватили жандармы. Поместили в городскую тюрьму, где было очень много людей. На работу мы выходили чуть свет, на поля, вязали снопы. В самой тюрьме щипали перо на подушки, да так, что пальцы болели.

За несколько месяцев Павел сменил три крестьянские семьи: дом Ганса, бедненькое хозяйство Франца Смычека и его жены Агнессы, хозяйки Паули в деревне Росталь. И три раза убегал.

- Кормили досыта, и я мог бы работать у этих добрых людей, которые осуждали фюрера, до конца войны. Но я рвался домой, на родину.

В декабре 1942 года, после очередного побега, он снова оказался в вагоне. И вместе с множеством других людей через сутки ступил на землю небольшого городка в полусотне километров от Кракова, бывшей столицы Польши. Это был Освенцим (название Освенцим по-немецки произносится как Аушвиц).

Конвейер смерти

К 1942 году смертоносные жернова Аушвица уже крутились вовсю. Лагерный комплекс на территории оккупированной Польши состоял из нескольких лагерей. Около каждого развернулись военные химические заводы, фабрики, шахты, строительство дорог, осушение болот. Десятки тысяч узников разных национальностей - русские, украинцы, белорусы, поляки, французы, чехи, югославы, греки, бельгийцы - работали здесь.

- После прибытия нас, мужчин, пропустили через карантин, - вспоминает Павел Васильевич. - Машинкой убрали весь волосяной покров и тело смазали едким раствором с таким отвратительным запахом, что многим становилось плохо - зловоние вызывало дикую тошноту! Каждому на руке вытатуировали номер. Выдали белье, серое с полосками, - кальсоны и нательную рубашку. Верхнюю одежду - брюки, курточку, берет с околышем. А на ноги - грубые деревянные ботинки, похожие на челноки. На одежде у всех были опознавательные знаки: у евреев - красно-желтый треугольник, у русских - черный. Одежда была одинаковая и летом и зимой. Хотя в зимние месяцы температура опускалась до минус 8 - мороз, а мы почти раздетые!

После двух недель карантина пленных распределили по кирпичным блокам - всего их было пятнадцать. Кормили очень скудно: хлеб, жидкая похлебка, граммов двадцать маргарина. Блок № 7, в который я попал, был огромный: двухъярусные деревянные нары с тоненькими матрасами из соломы, такими, что чувствовались доски.

С этого-то жалкого ложа заключенных в пять утра будил грубый голос охранника на перекличку. Ничто на свете не могло освободить от нее: даже умиравшие, превозмогая боль, должны были ползком выйти из барака и встать по стойке смирно.

- Если не выходишь на работу - сразу в крематорий, если упадешь - сразу в крематорий, если не сможешь работать... - крутилось в голове у каждого. "Мысен"! - гаркал эсэсовец, и все брались за шапки. - "Ап!!!" - шапки к ноге. Потом громко выкрикивали номера, и, услышав шесть своих цифр, в ответ нужно было крикнуть: "Их!!! (Я!!!)". После переклички - аппеля - людей гнали на работу. Топот от сотен ног в деревянных башмаках был такой, что закладывало уши.

Горький дым крематория

Блок № 7 до самого вечера трудился в изнурительных земляных работах: рыли траншеи, землю увозили в вагонетках. Надсмотрщики - капо - (многие из них были заключенные- блюдолизы) следили за каждым: чтобы спину не разгибал, чтобы земли в лопату забирал много, чтобы делал все быстро. За малейшую провинность зверски били. Ночью в лагере было светло как днем - огромные лампы-прожекторы на вышках сканировали его со всех сторон. На воротах была символичная надпись "Арбайт махт фрай" - "Работа дает свободу". Тут же каждый день играл оркестр из 50 заключенных - чаще всего исполнялись марши. Оркестр играл по 17 часов в сутки, иногда и ночью - для коменданта или надзирателей. В это же время в огромных нутряных печах сжигали людей...

- Захоронений не было. На полную мощность без остановки работали печи - крематорий коптил круглые сутки, - говорит Павел Васильевич. - Они были за пределами лагеря, но все равно очень-очень близко. И мы этим дышали: воздух был спертый, тугой, горький. В лагере свирепствовали тиф, дизентерия, никого не лечили. Многие не выживали дольше нескольких месяцев, умирали от истощения. В блоке Кранкенбау немецкие врачи проводили опыты над людьми. А новые партии пленных все прибывали и прибывали...

Голос уберег от ГУЛАГа

В январе 1945 года 60-я армия 1-го Украинского фронта вела бои за Освенцим. Нацисты покинули город - 27 января ворота лагерей были открыты. После освобождения Павел Белокур был мобилизован полевым военкоматом в Советскую армию. Бог наградил его хорошим голосом. Сначала он попал в дивизионный ансамбль, который обслуживал части и батальоны, потом - в ансамбль 1-го Украинского фронта (Центральной группы войск). Это и спасло его от ГУЛАГа. Ведь миллионы покореженных, помятых, битых людей, побывавших в фашистских лагерях, оказались в советских тюрьмах. Сталину чудились тени декабристов: "Каждый, кто попал в плен, - предатель Родины".

- Осенью 1948 года меня привезли в Усолье-Сибирское, в фильтрлагерь. В чем заключалась фильтрация? Допрашивали: кто отец, мать, бабушка, дедушка, чем они занимались, не был ли кто белогвардейцем? Потом органы сделали запрос в Сумы, и до зимы 1949 года пришлось ждать ответа. Знаете, я с горьким смехом вспоминаю карикатуру поздних лет в "Крокодиле" - кладбище, работники КГБ раскапывают могилы, чтобы узнать, а кто же были эти люди.

В Иркутск меня направили принудительно - "на стройки народного хозяйства". Поселили в общежитие. В Иркутскспецстрое работал мотористом, клал кирпич, месил бетон. Это было очень голодное время. Из имущества - одна смена белья. С вечера сушил вещи на батарее, чтобы утром надеть, а спал нагишом. Что говорить - даже хлеб не на что было купить, двух копеек на чай не было. Заходил в столовую на Карла Маркса и, если на столе после обеда оставался нетронутый кусочек хлеба, заворачивал в газетку. Однажды меня окликнула кассир: "Паренек, возьми тарелку супа, покушай..." Чтобы меня освободили от работы на производстве, я поступил в музыкальное училище. И только после этого стал вольным.

Музыкальный талант Павла Васильевича Белокура не остался непризнанным. На концертах в клубе МВД он исполнял песни под аккомпанемент рояля. Да так, что его долго не отпускали со сцены. Был солистом оркестра кинотеатра "Художественный" - за полчаса до сеансов зрители слушали проникновенные русские романсы. Тринадцать лет он играл в театре музкомедии. Его дебютом стала роль пастуха Андрейко ("Свадьба в Малиновке"), а визитными карточками - лесковский Левша и королевский прокурор в "Летучей мыши". Из театра он ушел только потому, что не видел, как растет сын: постоянные гастроли, спектакли... Ушел на кафедру ортопедической стоматологии и до самой пенсии помогал людям.

Метки:
baikalpress_id:  5 403