У вшей одна прописка — бомж

Каждый день к дверям санитарного пропускника Иркутской дезинфекционной станции ("Дезирс") стекаются бомжи — опухшие, разящие перегаром, часто вшивые. Здесь их, как это ни удивительно, ждут... дезинфектор, мыло и ножницы, горячая вода, чистая одежда и человеческое отношение. Санпропускник — единственное место в большом Иркутске, где помогают бродягам. Сами они называют его "наша банька". И никогда не прощаются. "Наташ, мы еще придем",— звучит напоследок. И точно. Через недельку знакомые немытые физиономии снова выстраиваются в очередь.

Все местные клошары знают, что санпропускник открывается ровно в девять. Но до наступления светового дня еще далеко, а за его воротами уже толпится немыто-нечесаный народ. "Девушка, очередь, очередь занимайте!" — густым голосом сообщает мне юркая маленькая женщина. Возраст ее определить, не ошибившись, невозможно: тридцать? пятьдесят?

— Вотюкова Людмила Петровна, — со смехом отрекомендовалась бомжиха. — Люда я. А лет мне сорок четыре.

 Грязная туфля тушит папироску, рука тянется к звонку: "Пора бы уж".

 Через минуту ворота открывает миловидная женщина — дезинфектор Наталия Львовна Гранина. Бомжи подхватывают расхристанные сумки и баулы — торопятся через двор, в предбанник. Помещение тут же наполняется удушливо-прогорклым запахом грязных тел и перегара. Первыми избавляться от него идут Люда и ее спутники. "Земинин Ю.Ю. — 39 лет, Ярославцев Андрей — 50", — отмечаются они в журнале регистрации. Кроме фамилий и имен, никакой протокольной чопорности.

— Вчера было одиннадцать человек, — листает журнал дезинфектор.— А зимой их сколько! Тридцать, сорок... Летом тихо будет. За папоротником уедут, за ягодами-грибами. Да и в речке многие моются. Я пятнадцать лет работаю — никогда такого наплыва бездомных не было. Раньше, бывало, привезут одного, так мы его всем отделением встречаем: кто моет, кто обрабатывает. Думали — вымрут старики, и не станет бомжей. Куда там! Посмотрите в журнале: редко кому за пятьдесят — 33 года, 20, 36, 25. Много "гастролеров", из области. И почти все трудоспособны, но работать не хотят. Недавно мужчина приезжал на машине — рабсилу искал на дачу. Так до вечера и простоял за воротами — один только бомж согласился. Зачем им работать? Они у меня спрашивают, сколько в месяц получаю, — смеются. Говорят, мы за неделю столько делаем. Есть здоровые мужики — кони, пьяные постоянно. Таких мне не жалко.

Кому до чего — а вшивому до бани!

 В серо-каменных палатах санпропускника все по правилам. Первое отделение — грязное. Бомжиха Люда и ее мужички раздеваются по-солдатски быстро. Узнаю, что в санпропускнике они частые гости. Здесь можно принять душ, сдать белье в прожарку, побриться, подстричься. Выходишь свеженький как огурчик: мытый, чистый. Одним словом, нос в табаке.

 — Раз в десять дней приходим точно, — говорит Люда, стаскивая с себя заношенную кофту. — Где живем? Ой, где придется, доченька. По подвалам, подъездам, колодцам. Всего нас восемь человек. Зимой много нашего народу перемерло.

— Сестра Лена у меня девять дней назад померла, — отзывается Андрей. — Сорок шесть лет ей. Напилась, заснула на земле, и все..

 Вещи троица вешает на плечики и сует в окошко — на дезинфекцию. В глубине санпропускника — четыре камеры. В них под давлением жарится одежда. 96 градусов не дают выжить ни одной вше и гниде. Правда, от помойной вони это не избавляет. Выходят люди из душа и надевают на себя эту же рвань, грязную да дырявую, только что не вшивую. Иногда им перепадает гуманитарная помощь от местных жителей — приличные пуховики, пальто, штаны. Частенько из Академгородка на машине приезжает женщина — одежду привозит тюками. Расходится все мигом — в санпропускник бомжи идут нескончаемым потоком. Персоналу приходится работать до вечера. Бродяги ведут себя по-разному. Бывают и пьяные. Частенько, нажравшись какого-нибудь пойла, забывают, куда пришли и зачем. Или напьются с вечера, а утром, когда алкоголь доберется до всех завитков нервной системы, их развозит под горячим душем.

— Таких приходится самой одевать-обувать, — рассказывает дезинфектор Наталия. — Еще и обкакаются, описаются. Ой-ей, какой тут запах к вечеру. Задыхаемся! Мне хорошо, помогает врач скорой помощи Балханов. Привезет бомжей, сам стрижет, бреет их, приговаривает: "Дома я овец стриг, вот умение это и пригодилось". Никогда не побрезгует. А бывает, доставят врачи пьяного, сложат руки в перчаточках и смотрят, как я его таскаю...

 Неженскому упорству, по-хорошему, ей бы нужно молоко за вредность давать. Бомжей она не только встречает по звонку, но и целый день бегает от душевой к прожарочной камере и обратно. Побывав в грязном отделении, сама проходит санобработку — халат тут же отправляет в дезкамеру. За простоту и участливость посетители ее очень любят.

 — Наташа у нас незаменимая банщица, — смеется бомжиха Люда и тычет пальцем мне в блокнот. —Так и напишите. Мы ее уважаем!

— И скажите ей, чтоб не бегала зимой в халатике ворота открывать, — подхватывает Андрей. — А то я смотреть не могу, как она по двору в тридцать градусов встречать нас выбегает.

Люди без адреса

Через санпропускник проходит неоднородная публика. В большей своей части это люди простые как ситцевые трусы. Одних сломила безработица, нищета. Других на обочину жизни выбросили житейские обстоятельства. Хотя попадаются и философы, которые жизнь оценивают едва ли не по Сократу. Но объединяет всех одно — сложные жизненные истории. Тут можно встретить современных горьковских Актера, Сатина и даже Луку. Но споров о правде, как в пьесе "На дне", в приемнике не ведут — смысла нет. Есть такие, кто бомжом себя не считает. У них вполне конкретное место жительства — городская свалка или колодец. А то, что нет точного адреса — улица такая-то, дом такой-то, — их не беспокоит. Главное, чтобы тепло было и сытно. Но все же эти люди с оплывшими лицами, тусклыми глазами и сиплыми голосами жалуется на свою судьбу. Кого с квартирой "обули", кто вернулся домой из тюрьмы, а "жена, сука, за это время развела и выписала".

 — Жалко инвалида Кочергина, без ноги, —перечисляет Наталия Львовна завсегдатаев пропускника, — бабулю Курочкину — пенсию она нищенскую получает. Очень опрятная женщина, живет в частном доме, на баню денег нет, так сюда второй год ходит. А как жалко Наташу Кожевникову! До пятнадцати лет девочка жила в иркутском детдоме. Когда получила паспорт, ей сказали: "Вали на улицу!" У нее есть квартира, но там чужие люди живут, погнали ее: "До восемнадцати лет можешь тут не появляться". Вот и ходит она в спецприемник вместе с другом. Хорошие ребятишки, не пьют, не курят. По ночам у частника газеты сортируют, а утром сюда. Зевают, от усталости с ног валятся. Я их на лавочке укладываю. Так и мотаются, бедные. Много законченных токсикоманов. Спросишь: "Как зовут?" — "Гриша". — "А фамилия?" — "Гриша". — "Лет сколько?" — "Я же сказал, Гриша меня зовут!!!"

 Долго ходила мыться сорокалетняя женщина. Ух, бой-баба была, дисциплинированная, строгая, всех бомжей строила! Ее паханшей звали. Рассказывала, что отсидела в тюрьме, домой пришла, а муж ее выписал. Стала по помойкам промышлять. А недавно ее привезли с городской свалки побитую. Я ее обрабатывала почти безжизненную. Через несколько дней сказали, что в больнице умерла...

 В грязном отделении моя собеседница Люда намыливает голову едким раствором медифокса. Паразитов у женщины нет, обработка — для профилактики.

— Я раньше на дрожзаводе работала, — делится она. — Потом замуж вышла, но жизнь не удалась. Теперь хожу маюсь.

 У ее сожителя Андрея за плечами два училища. В Иркутск приехал с Сахалина к матери, через несколько лет она умерла, дом сгорел. С сестрой стали бомжевать. Сейчас один остался: "Едим что придется. На помойке можно и курицу найти, и шкурки свиные. Летом нам хорошо будет —- костерок можно развести, обед сварить. Женщина вот недавно нам подсобила — дала двадцать рублей, а потом обувку из дома вынесла. Деньги? Водятся иногда. Кому на даче поможем, кому ковер постираем. Банки собираем — по двадцать копеек за штуку сдаем. Но на них не забалуешь. Иногда кофе купим, заварим. Жаль, воровать не научились.

— Ребята, вещи готовы! — кричит в окошко дезинфектор и резонно замечает, что почти у каждого сейчас туберкулез. — Есть ожоги, чесотка, болячки. А вот вшей сейчас меньше стало. Все-таки много через нас людей проходит.

 Выхожу во двор. Он уже запружен бомжами. На лавочке воркует молодая парочка. На неласковом утреннем солнышке греются два набычившихся бородатых мужичка. От фотообъектива отворачиваются: "На доску почета, что ли, вешать будешь?"

Воспользовавшись заминкой, девица с лавочки запускает руку в чужой пакет:

— Куда полезла, б...ь!!! — обрывает ее бородач. — А ну не трожь!

 Из пропускника выходят намытые Люда и ее спутники.

— Трудовая и паспорт-то у меня есть, — шепчет мне на ухо женщина. — В кладовке припрятаны. Только толку от них никакого. А тут, в сумке, — полотенце мыло свое. Сейчас спрячем — и работать, бутылки собирать. Вы к нам в гости приходите, мы тут недалеко, на Первой Советской, часто бываем... (улыбается).

 Наталья провожает их за ворота, а там на подходе новые лица. Где им еще откроют дверь?

Метки:
Загрузка...