Материнский крест

На долю этой простой крестьянки выпало перенести все, чем "обогатил" историю страны ХХ век

Моей героине пошел 103-й год. Всю жизнь она расписывалась крестом, точного числа рождения не знала — что поп записал при крещении, так оно и было: 1903 год. Матушка ее знала, что родилась она где-то перед Медовым Спасом. Колхозникам же паспортов не выдавали, чтобы не разбежались от тяжелой жизни, а когда началась Великая Отечественная война, то и того хуже — фашисты сожгли все архивы, хранившиеся в сельсоветах, и всю жизнь при решении любых вопросов были кучи проблем. Пенсию долгие годы получала по 9 рублей, потом по 12. А чего ждать-то, коль почти все время работали за "палочки". Приходило время расчета — все заработанное "богатство" несла на плечах в мешке. Это с ее-то семьей! Вот так было, а то и много хуже. Однако мудрости ее и природной интеллигентности и тогда, и сейчас хватило бы на десятерых. И именно это было ее главной опорой и багажом.

Сына родила в поле

Ольга Ивановна Макаревич — моя свекровь, патриарх нашей большой родни, имеет 45 внуков, правнуков и праправнуков. Память у нее дай Боже, несмотря на возраст, и сейчас даст простой и добрый совет, а при случае и рюмочку может выпить. Две трети своей жизни она прожила в Полесье, на Украине. Места удивительные, и мы почти каждый год ездили в отпуск под ее теплое и заботливое крыло, спали на сеновале на душистом сене; на крышу укладывали тяжелые ветки яблони с огромными и ароматными плодами Золотого ранета. Подоив корову, она поднималась к нам на сеновал с крынкой парного молока и кружкой, а напоив всех — заставляла меня умываться теплым молоком, приговаривая: "Морщин не будет".

Уж не знаю почему, но в свободное от хозяйских хлопот время она одаривала меня душевным откровением о своей нелегкой жизни. Наверное потому, что в силу своей профессии журналиста я умела слушать. А высказаться пожилому человеку равно как заново прожить жизнь.

Замуж вышла моя свекровь по любви. Муж, Филипп Дмитриевич Макаревич (однофамилец), был старше, человек серьезный, спокойный, любил петь и пел хорошо. От любви и дети пошли сразу один за другим: Саша, Надя, Маруся... И тут на их голову первое лихо — колхозы. Разорили хутора, всю скотину и хозяйственные постройки в кучу, даже жилье приказано было перетащить в одно село. Сколько всего потеряно было!.. А тут неурожай. Даже в лесах, которые выручали их ягодой, грибами. Дохла скотина, не каждый мог добыть траву — крапиву да лебеду. Старики утверждали, что голод — кара Божья за то, что разорили хуторскую систему.

Младшая сестра Маня, чтобы спасти своего первенца от голодной смерти, отдала его в приют. Филипп с Ольгой сумели сохранить своих детей. Несмотря на тяжкое житье, семья даже прибавилась: в 34-м году появилась Нина, а в 36-м — Женя. Сына свекровь родила по дороге домой с поля: торопилась перед дождем сгрести сено, а дитя запросилось на волю. Справилась сама, завернула в нижнюю юбку и домой — в одной руке ребенок, в другой грабли. Не знает, как уж выкрутился Филипп, но достал ей за сына отрез коричневого кашемира. Сшила Ольга юбку и кофту — это была ее самая нарядная одежда и на долгие годы память о муже.

Тридцать седьмой

Чуть подросли младшие дети — новое лихо: 37-й год. В селе аресты словно косой косили самых работящих и самых многодетных.

Семья обедала, когда прямо к крыльцу подкатила телега, на ней уже сидели несколько односельчан. Филипп побледнел. "Это по мою душу", — сказал он и передал младшего сына старшему. Быстро надел пальто, не хотел, чтобы дети слышали страшные слова: "Вы арестованы". Но никак не мог найти шапку. Ольга вылетела за ним и долго бежала за быстро удалявшейся телегой. Когда дорога повернула в лес, она услышала, как муж запел... То ли прощался с нею, то ли хотел поддержать ее.

Ольга упала на колени прямо на мокрую дорогу, покрытую первым снегом, и тут обнаружила, что его шапка у нее в руках. Уже в сумерках долго сидела на скамейке посередине хаты и горько шептала: "Ну как же без шапки..." — словно это было в тот момент главное. Глаза ее были сухими.

Когда умер вождь всех народов, свекрови прислали извещение, что Макаревич Ф.Д. реабилитирован, и выдали семье 100 рублей. Да, а шапка-то ему была не нужна, как выяснил младший сын, запросив документы об отце, — Филипп был расстрелян без суда и следствия через 20 дней после ареста.

Трудно было одной поднимать пятерых детей. Вместе с нею на колхозные работы ходили и старшие ребятишки, да толк невелик: те же "палочки" за плату. Благо сельчане не кололи глаза, что муж — враг народа. Таких много было у них в Костюков-Лесе. Женщины помогали друг другу и материально, и морально — кто чем мог. Хотя всем жилось трудно: власть душила налогами, за все взыскивали. Не только за скотину и землю, но и за каждую курицу, каждое фруктовое дерево и ягодный куст. Люди вырубали сады, а чтобы хоть как-то прокормиться — прятали в лесу от налоговиков кто корову, кто свинью, даже птицу. Вот так и свекровь вырастила в лесу телочку. Да попользоваться ее молочком не пришлось. Другое лихо пало на их головы — война!

Под немцем

Немцы ворвались в их село неожиданно, на мотоциклах, и сразу оно утонуло в криках, визге свиней, шуме кур и гусей... "Матка, яйко, сало, млеко!" — вопили солдаты, подкрепляя свои требования автоматными очередями. В каждом оккупанты видели партизана, так что в лес попасть было невозможно. Где тут доить корову, молоко у нее и пропало.

Особо зверствовали мадьяры-обозники. Однажды поймал мадьяр ее свекра у кромки леса: "Партизан!" — и повел его расстреливать во двор, чтоб на виду у детей... Спас деда Дмитрия, как ни странно, немецкий офицер, решивший расположиться в их горнице.

На второй год оккупации старшего сына Сашу угнали на работу в Германию — ему едва исполнилось 14. Ей тогда казалось, что сердце закаменело, а глаза высохли навсегда. И только когда наши войска уже дрались на территории врага, пришла весточка. "Не плачьте, мама, — писал Саша, — я жив и уже почти здоров. Мы работали на заводе. Сколачивали ящики для чего-то. Кормили нас баландой из брюквы, а то и просто мороженой брюквой. Силы уже не было, и многие падали по дороге на работу, их пристреливали. А спасли нас наши солдаты, они проводили разведку боем. Нас уже подлечили и подкормили. Службу срочную я буду заканчивать в этих же войсках..." Домой Саша вернулся через 7 лет.

Когда наши войска освободили Полесье, надо было думать, чем пахать, чем засевать и засаживать землю. Решили они с сестрой Маней идти в Белоруссию, добыть семенной картошки. Правда, все, что можно было выменять на продукты, уже обменяли, остался кашемировый костюм. И опять сидела Ольга всю ночь посередине хаты, прижимая к груди дорогой подарок мужа, словно прощаясь с последним, что их связывало.

В Белоруссии за костюм ей дали мешок картошки и кусок сала. Только собрались возвращаться — немцы пошли в наступление, и они с сестрой вновь оказались на оккупированной территории. А дома дети голодные. Перейти линию фронта не было возможности — нейтральную полосу обстреливали с обеих сторон. И вот когда наши войска начали артподготовку, окончательно отчаявшись, сестры решили прорываться. Обвязав салазки с картошкой веревками вокруг себя, где ползком, где перебежками, двинулись они в сторону дома. Снаряды рвались рядом, свистели над головой, взрывной волной их вместе с санками отбросило в глубокую воронку: там и переждали страшное светопреставление.

Проклятый Чернобыль

Кончилась война. Подрастали дети. В селе открыли школу. Лесную коровушку пришлось продать на мясо. Первое, что свекровь купила на вырученные деньги, были листы белой бумаги и полупальто, сшитое из шинели, — одно на всех, надевали по очереди. Но верно гласит народная пословица: "Нищему жениться — ночь коротка". Бумага оказалась компрессная (писать на ней было невозможно), а ночью пришли "лесные братья" (они под видом партизан заявлялись по ночам из Литвы) и забрали все, что было съестное, и это единственное полупальто.

И все-таки она вырастила всех детей. И не просто вырастила: воспитала в них свои принципы доброты, порядочности и трудолюбия. Достойно неся свой материнский крест, моя свекровь всегда была для детей примером. Жила по Божескому кодексу — никогда никому не завидовала, не считала деньги в чужом кармане, делилась с нуждающимися последним куском, не судила, не обсуждала.

Даже тогда, когда еще одно страшное лихо опалило ее — судьба никак не могла отвязаться от моей свекрови. Это был Чернобыль. Рвануло в 32 километрах от села. Никогда не покидавшая дом, она закрыла хату на ключ со всем нажитым за долгие годы и с дочерьми и внуками приехала в Иркутск. Чернобыль унес из жизни двоих ее детей — Сашу и Надю. И пожалуй, только это утопило лицо матери в слезах. Сердце ее, столько терпевшее на своем веку, взбунтовалось: "Нельзя, — говорила она, — от матери детей отрывать".

Загрузка...