Он убит подо Ржевом

Но всем смертям назло иркутянин Иван Семенович Манухин здравствует и сегодня

Похоронку на старшего сына Семен Манухин зашил в подклад своей видавшей виды гимнастерки. От супруги председатель мангутского колхоза страшное известие скрыл — иначе материнское сердце разорвалось бы от горя. Четверо младших пострелят о гибели брата знали, но помалкивали. Только девчонки иногда, не сдержавшись, украдкой плакали. Олимпиада Васильевна, заметив припухшие от слез глаза дочерей, налетала растревоженной наседкой: "Что, Ванюшка ранен?!" — "Нет". Помнили девчонки наказ отца: "Не паникуйте. Иван жив, потому что родился в рубашке". Ваня действительно появился на свет в своего рода одеянии, которое Семен Васильевич, прямо на хлебном поле во время жатвы принимавший у жены роды, разрезал, чтобы малец не задохнулся.

Финские девушки избегали разговора по душам

Ивана Манухина, восемнадцатилетнего секретаря комсомольской организации сельскохозяйственного техникума в Сретенске Читинской области, в конце 1941-го чуток подучили военной науке в пехотном училище и присвоили звание заместителя политрука пехотной роты по комсомольской работе, что удостоверяли четыре треугольника в петлицах и вышитая на левом рукаве гимнастерки красная звезда.

После Сретенского пехотного была пара месяцев ускоренной муштры на военно-политических курсах в Челябинске, и в начале 42-го Иван Манухин под шквальным огнем начал военную карьеру у города Ржева Калининской области в составе ударной лыжной комсомольской бригады.

— В бригаду собрали всех, кто мало-мальски владел лыжами, — вспоминает Иван Семенович. — Потому что надо было хоть кого-то противопоставить двум батальонам финских лыжниц-смертниц, бесновавшихся на Калининском и Ленинградском фронтах. У каждой из них в советско-финскую войну погиб отец или брат, муж или жених. Это были не женщины, а настоящие ведьмы, давали они нам прикурить. Мы — в валенках, ватных брюках, телогрейках, на мягких креплениях. Финки — в специальных теплых костюмах, в ботиночках, на складных лыжах. Наш фронт шел на окружение группировки фашистов. А эти бестии сквозь болота сновали в тыл наступающих советских войск как к себе домой, устраивали переполох. Вот нас и направили однажды на выручку зажатым финками подразделениям. Но на третий день, если бы не поддержали "катюши", эти дамочки и нас бы сломали. Очень хотелось поймать хоть одну налетай-девицу. Да черта с два — у них в левой петлице были зашиты капсулы с ядом, и даже раненые они в плен не сдавались.

Военно-полевая дуэль

После того как разбили финок, лыжная бригада вдоволь погуляла по фашистским тылам. А потом Ивана Манухина... убили.

— Было это у деревни Жуково, там же, под Ржевом, в марте 42-го, — говорит Иван Семенович. — Наша рота вышла на немецкий дот. Он единственный остался в тылу у наших наступающих частей. Только поднимемся в атаку — пулемет начинает косить ребят десятками. Не обойти его и не укрыться — кругом ровное поле, а дот на возвышенности. Рота залегла в редком перелеске. Командир роты отправил уничтожить дот первую тройку пластунов в маскхалатах. Ребята погибли, а пулемет продолжает строчить. Вторая тройка тоже полегла почем зря. Тогда ротный зовет меня: "Бери еще одну тройку, делай что хочешь, но чтобы этот гад замолчал".

Ползти обвешанным связками тяжеленных противотанковых гранат красноармейцам пришлось метров триста по уже покрытым ледяной коркой глубоким сугробам. Передохнули, укрывшись за телами ребят, что пытались сковырнуть дот раньше нас, и двинулись дальше. Мечтали добраться до "мертвой точки" метрах в пятнадцати от дота, где пулемет уже не брал. Оттуда мы бы кончили фашистов без проблем. Доползти почти удалось. Бросили по одной гранате. Пулемет стреляет. Чувствую, можем впустую израсходовать боезаряд. Чтобы наверняка достать фрицев, я привстал на левое колено и швырнул гранату. Левую ногу обожгло двумя пулями. Но страха было больше, чем боли. И тут взвыли немецкие минометы, которые прикрывали дот. Меня контузило поднятым взрывом комом мерзлой земли. Потерял сознание. И до сих пор не ведаю, моя ли граната попала в цель или кого-то из моих товарищей и кто из них уцелел. Но дот замолк. Рота ушла в наступление, а следом по полю стали рыскать пятидесятилетние мужики из похоронной команды. Послушали — у меня сердце бьется. Притащили в медсанбат. Дальше через Москву отправили в госпиталь в чувашский город Алатырь.

Долго не писал домой. Тем временем отец и получил треклятую похоронку. Очухавшись в госпитале, я, не мешкая, настрочил весточку домой. Но отец опять не поверил, дал телеграмму начальнику госпиталя. И только ответная телеграмма успокоила родителя. Тогда же и мама наконец узнала о похоронке.

За бой под Жуковом Ивана Семеновича посмертно представили к ордену Красной Звезды. Но награду Манухин так и не получил.

— В наградном листе исказили фамилию, — поясняет полковник в отставке. — Отправили запрос в Сретенск, откуда меня призывали. Тамошний военкомат подтвердил: да, призывался такой. Но приписан-то я был к другому военкомату — мой родной Мангут в Кыри???енском районе Забайкалья. В общем, прочитали в Москве депешу из Сретенска и, видимо, перестраховались: тут, мол, какое-то жульничество. И схоронили мое наградное дело в архиве.

Однако Манухин горюет не о своем утраченном ордене, а о заслуженной награде, которой до сих пор обойден Ржев.

— Там погиб 1 миллион 250 тысяч наших бойцов, мало где мы несли такие потери. К 60-летию Победы мы, ветераны войны, отправили президенту просьбу присвоить Ржеву звание города-героя. Но пока наш глава государства молчит.

...Еще раз похоронка выстрелила по Манухину в 1952-м.

— Тогда кое-кто делал офицерскую карьеру, прикрываясь именем погибшего на войне человека. Вот и затеяло Министерство обороны проверку личных дел офицеров. Я был уже капитаном, командовал ротой в Горьковской области. Начальник штаба полка повез наши личные дела в Москву. И черт меня дернул передать ему свою похоронку. Хотя отец наказывал: "Похоронкой не бравируй. Порви или спрячь подальше". В министерстве переполошились, чуть меня не уволили, за то что получал звания на покойника.

Вторая мама

После госпиталя Иван Семенович воевал под Сталинградом и Ростовом, на Украине. Четвертое, тяжелое ранение в голову под городом Сталино в Донбассе выбило его из рядов действующей армии почти до самого конца войны. Но до госпиталя и отправки в Улан-Удэ на годичные офицерские курсы "Выстрел" молодому сибиряку пришлось не раз попадать в переплет. Самый памятный случился под Ростовом, где Иван остался жив то ли благодаря рождению в рубашке, то ли встрече со своей второй мамой — Ириной Ивановной Пискуновой.

— В 44-м нашу роту за трое суток до общего наступления послали в разведку боем на хутор, где базировалась колхозная бригада. Кто не знает, поясню: разведка боем — почти верная смерть. Хутор находился километрах в трех за линией фронта. Перед нами стояли две задачи: выявить артиллерийские и пулеметные точки немцев и захватить станицу и удерживать ее до подхода основных сил. Там было всего два или три домика, но, как выяснилось, уйма немецких солдат. В общем, наподдавали они нам. Окружили и половину из шестидесяти двух бойцов, включая командира роты, выхлестали. Остальных взяли в плен, в том числе меня. Я от политруковских знаков различия украдкой избавился, иначе пристрелили бы тут же.

Но смертельная опасность подстерегала меня оттуда, откуда и не ждал. Подвела наследственность. Дело в том, что моя бабушка по отцовской линии носила такую же, как у Сталина, фамилию — Джугашвили — и была родом из одного с Генералиссимусом города Гори. За революционную деятельность она отсидела три года в Нерчинской тюрьме, а после осталась в Забайкалье на вечном поселении. В бабушку Амелу вся наша родова наружностью и пошла. Я-то хоть уродился только горбоносый, а мои сестры и братья еще и чернолицые. И всю жизнь меня принимали за еврея.

И немцы так подумали. Привели меня в штаб своего полка. Посадили, пощупали затылок, цокают языками: "Юде!" Еврей, значит. Ну, думаю, все — хлопнут. Нет, вызвали своего врача. Он машет головой: "Найн..." То есть не еврей. Тут я раздухарился, стал врать, что, мол, санинструктор. А им некогда со мной валандаться, надо собирать чемоданы, готовиться драпать. Вывели на улицу и поставили в строй к другим пленным у колодца. Рядом стояли местные сельчане — Ирина Ивановна Пискунова, ее дочь Валентина и колхозный бригадир Пугач. Они ребятам хлеб-молоко раздали, набрали в ведра водицы. Слышу, за спиной Ирина Ивановна шепчет: "Бери коромысло, пойдем". Я растерялся, думал — подвох. Но Пугач подлетел, быстренько нахлобучил мне на голову свою собачью шапку. И я вроде гражданским стал — в синих штанах, синей телогрейке. До дома Пискуновых всего метров пятьдесят. Мне они показались верстой. Иду и думаю: если кто-то из солдат скажет, что я политрук, мне и моим спасителям хватит одной автоматной очереди.

Пронесло. Ирина Ивановна затолкала меня в стайку, а в полночь пришла — будто покормить корову. Принесла молока, котлетку и хлеб. Я только полбутылки молока и осилил, остальное в горло не полезло.

"Пойдешь в бригаду (это в пяти километрах), представишься моим сыном", — велела Ирина Ивановна. Там семь бригад продолжали работать как и при советской власти, обеспечивали немцев продуктами. Прибивались к колхозникам и наши дезертиры. Но я отказался: нет, надо добираться до своих.

Через овраг, переходивший в балку, дополз до линии фронта. Трижды чувствовал под брюхом противотанковые мины. Не взорвались, потому что человеческого веса для них мало.

Ирину Ивановну потом наградили медалью "За боевые заслуги" — она, оказывается, еще одного командира спасла. А для меня стала второй матерью. Когда впоследствии я с семьей ездил отдыхать на юг, всегда на пару дней заезжал к Пискуновым, привозил гостинцы и подарки. Я свою вторую маму как-то спросил: "Почему ты меня спасла?" — "Очень ты на моего Петю похож". Ее родной сын воевал старшим политруком.

За тридцать пять лет в Вооруженных силах Иван Семенович дослужился до полковника, десять лет, до самого увольнения в запас, руководил лесопромышленным комбинатом в Тулунском районе. Потом возглавлял Кировский комитет ДОСААФ Иркутска, работал заместителем директора ТЮЗа, начальником гражданской обороны областного управления Сбербанка, директором Музея боевой славы Иркутского гарнизонного Дома офицеров. Почти утратив зрение, похоронив не только свою верную спутницу в течение почти шестидесяти лет, Марию Аверкиевну, но и сына с дочерью, Иван Семенович не жалуется на судьбу. Может, потому что дозволила ему родиться в рубашке?

Метки:
baikalpress_id:  4 672