"Сибирь. Полковнику НКВД Евстигнееву"

Начальнику Озерлага Сергею Евстигнееву до сих пор заключенные (бывшие??) пишут теплые письма

С героем нашего очерка многие из журналистской братии мечтали встретиться и написать о нем. Многие писали, а некоторые потом встречались. Но в зале суда.
Полковник НКВД-МВД в отставке, начальник Озерлага, позже — знаменитый начальник строительства БАМа и начальник строительства Министерства среднего машиностроения, награжденный семью(!) орденами СССР и бессчетным количеством медалей, Сергей Кузьмич Евстигнеев действительно недоволен нынешними СМИ. О чем и заявил мне по телефону. Но — о журналистская удача! — встретиться и побеседовать после небольшого раздумья согласился.
— Я уверена, что вам не придется судиться еще и с нашей газетой.
— Там видно будет, — помедлил с ответом Евстигнеев.
После чего мне оставалось только договориться о времени.

Покой охраняют сосны

"Сын своего времени" — так назывался недавний материал, посвященный Евстигнееву, в одной из братских районок. Он действительно был сыном — преданным, честным и трудолюбивым — самого трагического века на Руси, двадцатого. И служил ему так, что даже беспощадный правдоискатель и правдолюбец Александр Исаевич Солженицын посвятил Сергею Кузьмичу ("Архипелаг ГУЛАГ", том 3, глава 12) несколько почти дружественных строчек: "замечательный руководитель, скромный товарищ", он стал заместителем начальника Братской ГЭС. У Евтушенко (надо полагать, в знаменитой одноименной поэме. — Авт.) его прошлое не отражено.

Замечательный руководитель сегодня живет в небольшом деревянном — на две квартиры — коттедже одного из пригородов Братска. Столетние сосны тихонько поскрипывают в двух-трех метрах от дома. На неотапливаемой веранде — рабочий кабинет, книги, газеты, журналы. Здесь хозяин подолгу сидит за письменным столом или на видавшем виды диване. Просматривает утреннюю почту, отвечает на письма.

Полковнику НКВД-МВД пишут не только дочь и внуки из Ленинграда (нынешнее обозначение колыбели трех революций — Петербург — ему дается с большим трудом). Пишут друзья, знакомые, сослуживцы. Пишут и каким-то чудом дожившие до нового тысячелетия бывшие узники Озерлага.

— Недавно вот получил письмо из Франции, — показывает Евстигнеев обклеенный марками конверт. — Автор письма — наш бывший заключенный, русский, сейчас живет и работает в Париже. Он пишет, как вместе с друзьями встречал Новый год в лагере, как они обманывали охрану, добывая шампанское, из чего готовили нехитрое новогоднее угощение. Письмо очень теплое, доброжелательное, совсем без злости, — почему-то вздыхает Евстигнеев.

"На курорте меня одолели корреспонденты"

Верный сын своего времени родился в бедной и, как было принято, многодетной крестьянской семье под Рязанью. Учился в Москве: сначала на режиссерских курсах столичного киноинститута, а потом, когда вуз почему-то закрыли, — на литературном факультете университета красной профессуры. Изучал русскую и зарубежную литературу, слушал лекции известнейших русских ученых и литературоведов. И одновременно работал... редактором многотиражной газеты Первой образцовой типографии.

— Два курса я окончил на "отлично", — рассказывает мой так и не состоявшийся коллега. — Мне дали премию — "Капитал" Маркса. Потом я поступил на исторический, учился вечером, днем работал заместителем начальника отдела агитации и пропаганды райкома комсомола. Доучился до последнего курса, сдал все экзамены, остался последний — история.

Но историю студенту Евстигнееву пришлось сдавать совсем в другом месте и при иных обстоятельствах. Незадолго до экзамена его вызвали в Центральный Комитет партии для конфиденциальной беседы. После многочисленных вопросов зав. отделом ЦК удовлетворенно заметил: "А свой институт вы, товарищ Евстигнеев, всегда успеете окончить. Партия поручает вам ответственнейший участок работы. Желаю успеха".

— Сейчас очень много пишут о так называемых сталинских лагерях. Во всем этом много неправды. И никогда не скажут, что сделали эти лагеря.

Точка зрения Евстигнеева, разумеется, отличается своеобразным профессионально-экономическим подходом, исключающим все этические аспекты.

— Приведу хотя бы такой пример. Представьте, что к 41-му году мы не построили бы железную дорогу Котлас — Воркута. После того как немцы взяли Донбасс, как бы мы обеспечивали коксующим углем нашу промышленность? Угольные месторождения Воркуты и Ухты были одними из крупнейших в стране после Донбасса. А если бы не построили вовремя дорогу Совгавань — Комсомольск, которая только по ленд-лизу перевезла во время войны тысячи тонн разных грузов — машин, оборудования, продовольствия? Если бы не лагеря Норильска, где полезных ископаемых как в таблице Менделеева, не было бы у нашей страны таких прочных танков, пушек, орудий. Броню наших КВ и Т-34 не всякий вражеский снаряд мог пробить, это факт.

Оппонировать Евстигнееву трудно. В самом деле, молодая промышленность Страны Советов очень нуждалась и в дорогах, и в полезных ископаемых. Хозяйственный механизм набирал обороты с каждым годом, экономические потребности росли соответственно.

В конце 30-х бывший студент Сергей Евстигнеев работал заместителем начальника политотдела лагеря на Печоре, строившего железную дорогу — один из многочисленных участков БАМа. В том же 39-м он получил свой первый орден - "Знак Почета", а вместе с ним заслуженный отдых на черноморском курорте. И неожиданную, но тоже заслуженную, известность: в санатории его одолевали корреспонденты столичных газет — фотографировали отдельно и с группами отдыхающих, расспрашивали, записывали и снова фотографировали.

— Тот первый орден давал мне гораздо больше преимуществ, чем, к примеру, сегодня звание Героя Советского Союза. Моя награда была за малым номером, да и сам я был почти мальчишкой. Наверное, это и привлекало газетчиков. Хорошо помню, что мои снимки ("Орденоносец Евстигнеев на курорте с группой отдыхающих") появились в нескольких центральных газетах - "Правде", "Известиях", "Труде".

"На белье не тратиться. Хоронить голыми"

Оппонировать Евстигнееву действительно трудно — его правда несокрушима, она живет в реальных делах, цифрах, километрах, тоннах и прочих измерениях того великого и страшного времени. Пусть возразит бывшему начальнику Озерлага тоже сын двадцатого века и тоже весьма компетентный человек — писатель Александр Исаевич Солженицын:

"С осени 1938-го по февраль 1939-го на одном из Усть-Вымьских лагпунктов из 550 человек умерло 385. Некоторые бригады (Огурцова) целиком умирали, и с бригадирами. Осенью 1941-го Печорлаг (железнодорожный) имел списочный состав 50 тысяч человек, весной — 10 тысяч. За это время никуда не отправлялось ни одного этапа, куда же ушло 40 тысяч? Написал в разрядку — т ы с я ч, — а зачем? Узнал эти цифры случайно от зэка, имевшего к ним в то время доступ, но по всем лагерям, по всем годам не суммируешь. На центральной усадьбе Буреполомского лагеря в бараках доходяг в феврале 1943-го из пятидесяти человек умирало за ночь двенадцать, никогда — меньше четырех. Утром места их занимали новые доходяги, мечтавшие отлежаться здесь на жидкой магере и четырехстах граммах хлеба.

Мертвецов, ссохшихся от пеллагры (без ягодиц, женщин — без грудей), сгнивших от цинги, проверяли в срубе морга, а то и под открытым небом. Редко это походило на медицинское вскрытие — вертикальный разрез от шеи до лобка, перебой на ноге, раздвиг черепного шва.

Чаще же не анатом, а конвоир проверял — действительно ли зэк умер, или притворяется. Для этого прокалывали туловище штыком или большим молотком разбивали голову. Тут же к большому пальцу правой ноги мертвеца привязывали бирку с номером тюремного дела, под которым он значился в лагерных ведомостях.

Когда-то хоронили в белье, потом — в самом плохом, третьего срока, серо-грязном. Потом было единое распоряжение: не тратиться на белье (его еще можно было использовать на живых), хоронить голыми" ("Архипелаг ГУЛАГ", том 2, глава 7).

Так строились дороги, поднималась промышленность. На костях миллионов рабов ковалась мощь великой страны.

Продолжение в следующем номере.

Метки:
baikalpress_id:  4 455