Как брат спас на войне брата

О своих родных, воевавших в годы Великой Отечественной, вспоминает иркутянка Людмила Дмитриевна Макаревич

Дядя Ваня

— Дядя Ваня, Иван Федорович Гроховский, был маминым братом. Мягкий, застенчивый в свои 29 лет, от каждого доброго слова о нем краснел как девица. Кстати, ее-то у него не было, и все шутки по этому поводу он тяжело переносил. Папа был директором Зулумайского ЛПХ, а дядя Ваня работал токарем в механических мастерских. До этого отец работал директором лесного киевского элеватора. Друзья предупредили его: "На днях за тобой приедут". Осторожности ради, выпросив в Наркомате лесном путевку в Сибирь, папа забрал с собой дядю Ваню и своего младшего брата Сергея.

В день, когда бомбили Киев, мы возвращались из отпуска. Пока добирались до места, папу повысили в должности и "посадили" на бронь. Месяц он обивал пороги райкома и военкомата и наконец добился — ему разрешили идти добровольцем.

Дядя Ваня не стал дожидаться повестки, собрал кой-какие дорожные вещи — и в райвоенкомат. Мы не смогли его даже проводить. Первую весточку от него мы получили через 6 месяцев из Читы: "Готовимся к отправке на фронт. Будем ехать через Тайшет, стоянки только ночью". Выкупив за неделю хлеб на карточки, мы стали готовиться к встрече. Мама на что-то выменяла стакан муки и литр молока и сварила четверть жиденького суфле. Глядя на мутное варево в бутылке, успокаивала себя: "Зато сытно".

Несколько ночей мы дежурили в холодном здании вокзала (днем мама и сестра работали). Наконец дежурный по вокзалу, сменившийся в который раз, сказал маме: "Зря, дамочка, ждете, деток мучаете, сегодня по дальним путям всю ночь шли эшелоны без остановки..." Мама заплакала, потом решительно развязала торбу и отрезала от буханки нам с сестрой по куску хлеба. И надо же, на первый путь подошел обычный пассажирский состав. Первым, кто спрыгнул на перрон из вагона как раз напротив вокзальной двери, был наш дядя Ваня. Когда прошли первые минуты слез и поцелуев, мы стали уговаривать его съесть хлеба и выпить суфле. Он же твердил одно: "Ну что ты, Марусечка, я же не один, неудобно, перестань. Спасибо, что увидел вас, теперь с легким сердцем поеду".

Писал дядя Ваня часто, но скупо: "Оставили то-то... Много раненых, меня хоть бы зацепило..." Их родители были на оккупированной территории, и это беспокоило всех очень. Потом начались наступления. "Взяли то-то... Дали немцам прикурить" и т. п. В конце каждого письма: "Как там моя егоза?" Это обо мне — он меня очень любил. "Марусенька, прошу тебя: не береги мой новый костюм. Из брюк сшей Раечке шаровары, все-таки будет теплей (мою сестру после 7-го класса мобилизовали в ФЗО. Прямо на улице, зимой, они ремонтировали разбитые бомбежками товарные вагоны). А пиджак поменяй на продукты".

Встретились мы уже после войны, в 1949 году. Немцы, отступая, сожгли Бровари, а дедушка с бабушкой жили в маленькой землянке. Надо было строить жилье. Тетки его сразу просватали: куда еще ждать — 35 лет. К нашему приезду по двору уже бегал полуторагодовалый Андрейка. Была весна, цвели вишни и сливы. 9 Мая дядя Ваня надел солдатскую гимнастерку с ефрейторскими погонами, и мы впервые увидели его награды: ордена Красной Звезды, Отечественной войны, гвардейский знак, медали "За отвагу" и "За взятие Берлина".

Да, тянули мы из него рассказы чуть не клещами: он остался таким же скромным и застенчивым, как и до войны.

— Дядя Ваня, а на рейхстаге расписывался?

— А как же, как все.

— Говорят, что пехота всю войну по-пластунски?..

— Говорят. Пехота была везде. Я вот всю войну десантником на танке.

— Прямо наверху? Там же отовсюду стреляют!

— А Красную Звезду — за что? (Мне тогда казалось, что это самый главный орден.)

— Да комбата спасал...

Вот так весь разговор: "да — нет". А дело-то было по-настоящему геройским. Были они в том бою десантом на комбатовском танке. Брали железнодорожный узел. Команда в атаку. Только соскочили с танка, а противотанковый снаряд прямо в башню (к укреплению немцев подошли близко). Танк загорелся, а башню заклинило. Пехота пошла вперед, а они-то знают, что в танке комбат. Вдвоем с товарищем кинулись к танку, он уже весь в дыму. Раненого водителя вытащили через смотровой. Хорошо, что тощенький был и маленький. А комбата со стрелком тянули через нижний люк, с трудом, даже комбинезоны в клочья порвали. Они уж без сознания, дыма наглотались, и у десантников земля кругом — тоже досталось. Пока товарища оттаскивали от танка (ведь мог взорваться), шальная пуля достала — насквозь правую лопатку, видно, и легкое задело. Куда тащить? К станции? Вдруг ситуация поменяется? Назад? Все наши прошли. Перевязал раны и вдруг увидел санитарную машину, но далеко. Пройдет мимо... И стал мой дядя палить из автомата в сторону машины, да так, чтобы не задеть. Заметили.

Откачали всех. В санбат за комбатом приехал сам комбриг: "А где ж тот солдат, что спасал экипаж?" Дядю позвали. "Ну, браток, — сказал комбриг, пожимая солдату руку, — случай, скажу тебе честно, уникальный. Где у нас там награда?" Взял из рук адъютанта коробочку с орденом и сам привинтил его к гимнастерке. "Нас было двое", — забеспокоился дядя Ваня. — "Знаю, знаю. Пусть лечится. И товарища ждет награда".

После войны дядя Ваня к своим боевым наградам добавил две трудовые: работая сталеваром на киевском заводе "Арсенал", он был награжден орденами "Знак Почета" и Трудового Красного Знамени.

— Ну почему ты никакую награду не носишь? — упрекала я его при встрече. — Хоть бы "Отечественную войну"...

— А у меня их две, какой отдать предпочтение? — отшучивался дядька. — Мы на войну не за наградами ходили: наша задача была — победить!

Сергей

Пожалуй, редко, кто до войны называл его полным именем. Серега, Сережка... Если папа говорил: "Сергей", — значит, быть грозе, значит, что-то натворил. Заводила у молодежи, отчаянно плясал хоть цыганочку, хоть русского, прекрасно играл на гитаре и на трубе, пел частушки, имитируя голоса поселковых певуний, — словом, артист.

Сергей — младший брат отца. В леспромхозе он работал помощником тракториста — чокеровщиком. Работал очень хорошо, потому что любил технику всякую. А вот в остальном... шкода да и только. Весной 41-го ему купили первый приличный костюм — шерстяную тройку и хромовые сапоги. Нарядившись во все новое, джиммы гармошкой, он насадил полную лодку девчат, с гитарой, и на остров за цветами. Девчата ойкают, пищат — вроде им страшно, хватаются друг за друга... Ну и посередине реки перевернулись. Река Зима быстрая, своенравная. Благо в Зулумае в каждом дворе лодка — всех выловили. А организатору — по заслугам. И не было конца и края его "веселым" инициативам.

В день объявления войны он со всеми добровольцами кинулся в военкомат. Дали от ворот поворот — полтора года не хватало до призывного возраста. Тогда он взял гитару и удостоверение помощника тракториста (фотокарточка была, а даты рождения не было) и, как сейчас говорят, автостопом решил попасть на фронт. Добирался с воинскими эшелонами, а под Москвой их разбомбили. Когда собрали оставшихся — всех, кто имел отношение к технике, на курсы: кого в танкисты, кого в шоферы, а Сергей через три месяца уже воевал водителем самоходки.

Письма присылал смешные: у него всегда побеждали наши. Мы хоть и знали, что врет (по радио-то совсем другое передавали), однако его оптимизм помогал переживать трудности.

А в 42-м в одном из писем оказалась большая вырезка из газеты "Известия" и фотография, на которой у штурмовика стояли в обнимку дядя Алеша, средний брат отца, и Сергей.

Корреспонденция называлась: "И такое на войне случается":

"Уже два часа шел бой. Советские артиллеристы и пехота два раза отбивали атаки фашистов, схватывались в рукопашном. И вот уже немецкие танки утюжат переднюю линию наших окопов, давят наши пушки. Однако ситуация ненадолго меняется: на подмогу пушкарям и пехоте мчится наш танковый батальон. Казалось, еще немного, и потеснят наши немцев. И вдруг комбат в бинокль видит, как из дальнего лесочка выползают немецкие "тигры" — они-то, конечно, решат исход боя. Но его величество случай хранит наших бойцов: в небе черной тучей появляются советские штурмовики. Однако, судя по направлению, штурмовики возвращаются с задания.

Вдруг самолеты разворачиваются и на бреющем полете идут прямо на "тигров". Среди них паника: разворачиваясь, они сталкиваются, мешают друг другу, а нашим это только и надо: у "тигра" самое уязвимое место сзади — там баки с горючим. Вот уже один, другой, третий взрывается. Штурмовики барражируют над "тиграми", наши танки и самоходки палят им вслед, и непонятно немцам, кто их подбивает. Наконец-то штурмовики идут на вынужденную — ресурс горючего закончился. Вот тут-то и встретились два брата, (говорят, об этом писали многие газеты). Самолеты вел подполковник Алексей Булевич".

Я ничего не прибавила к той газетной статье, разве что сократила втрое. Дядя Алеша потом сказал нам: "Нормальная работа". А Сергей рассказывал всем, как на фронте его спас от смерти брат.

Война Сергея испытывал до последних дней его жизни. Бывало, выпьет чуть больше меры — и плачет. И хотя такие ранения пришлось пережить, трудно поверить, что выжил, а в эмоциональные минуты всегда вспоминал Пулковскую высоту.

— Понимаешь, — говорил мне, — воевать мы умели: зажатые в кольцо, отбивали атаку за атакой. Но когда наступил голод — не было сил нажать на спусковой крючок автомата. Наш самолет сбросит мешки с сухарями, а немцы их на лету расстреляют. Ночью на ощупь шарили. Лошадь зашла на нейтральную полосу, и ее убило. И вот ночью кто-нибудь подползет, кусок отрежет, и варим. Пришло тепло, стала она разлагаться, а мы все равно варили.

— Да разве ее сразу нельзя было подтащить?

— Нельзя. А что потом есть?

От голода и холода стали бойцы слепнуть. Когда наши войска прорвали кольцо осады, их всех связали рука к руке и гуськом по щелям сообщения выводили в тыл.

Очень дорожил он медалью "За оборону Ленинграда", но к 35-летию Победы прислали письмо из Ленсовета — мол, как участник обороны Ленинграда, можете получить квартиру в городе.

Прочитал и порвал:

— Я что, сумасшедший — менять Байкал на Ленинград?!

Очень он любил Байкал и всю свою послевоенную жизнь прожил на его берегу.

В госпиталях, чуть-чуть становилось лучше, он не расставался с гитарой, пел для раненых, сочинял частушки. Все, конечно, сатирические.

Кое-какие пел потом и нам:

— Гитлер туфли себе сшил,

По Парижу в них ходил,

Собирался по Москве,

Но случилось се ля ве.

Ганс рванулся на восток,

Отхватить земли кусок,

Ну, мы щедрая братва,

Уделили метра два.

Жалел Сергей, что не дошел до Берлина, — уж очень хотелось ему за перенесенные страдания, за потерю боевых товарищей выругать фашистов матерно и на рейхстаге написать. Мы смеялись: "Бодливой корове Бог рогов не дает".

За несколько дней до победы попал ему в грудь осколок от немецкой мины. Санитары несли его в самолет на операцию, и в этот миг шальная пуля попала в голову. Вошла за правым ухом и раздолбила всю нижнюю челюсть. Собирали по кусочкам, тут уж не до осколка было. Так и прожил с ним до 50 лет. А в пятьдесят тот "заговорил". Когда улан-удэнские врачи запросили документы из госпиталей, то пришли в ужас: "Как же вы жили все эти годы?!" "Как все. Байкал меня лечил..."

После войны он окончил курсы механиков. Водители всего Баргузинского тракта знали дорогу к его дому в поселке Гремячинск: "Дядя Сережа, послушай, что у меня с мотором". Он приставлял ладонь к здоровому уху, и через пять минут диагноз был готов.

А удостоверение инвалида войны 1-й группы Сергей порвал сразу за воротами госпиталя. Наивный — боялся, что за инвалида девки замуж не пойдут.

Я своего сына в его честь назвала Сергеем.

Загрузка...