История жизни донского казака, написанная им самим

Мой прадед Маркел Алексеевич Живетьев родился в 1893 году на обычном казачьем хуторе, скромно пристроившемся на берегу величавого Дона. Жизнь его сложилась так, что он побывал в пекле Гражданской войны, воевал на фронтах Великой Отечественной, на передовой, под Сталинградом, работал на победу в тылу.
Худощавый человек, уравновешенный и неунывающий, с роскошными казацкими усами, густой волнистой шевелюрой. Даже в глубокой старости он оставался таким же. Привычка носить лихие усы закрепилась на всю жизнь. Таким он остался на фотографиях.
А так как он немного владел грамотой, то решил написать о прожитой жизни, сообщая малоизвестные подробности российской истории. Его мемуары после внука были переданы мне, и вот они здесь, слегка подправленные и подкорректированные.

Когда я родился, меня нарекли Маркелом, и весь хутор с казацким размахом отмечал мое появление на свет. Сразу же, по старинному обычаю, отец попросил кузнеца выковать для меня шашку по-черновому, то есть заготовку, которую закопали в старый навоз до моего 16-летия.

За это время сталь становилась гибкой и прочной, намного улучшая свои качества. Тогда шашку отрыли и доковали так, чтобы она подходила мне по руке, по росту и по весу. Это была моя личная шашка. Всю жизнь она должна была находиться у меня. Ведь самое страшное для казака — остаться без шашки. Без нее — все равно что без чести.

Шашку вручили, купили коня

Когда мне вручили шашку, купили коня и всю причитающуюся амуницию, я стал тренироваться. И в 18 лет — как это обычно случалось — был посвящен в казаки.

Тут я должен упомянуть еще об одном обычае. Если рождался сын, то ждали ближайшего сбора урожая винограда и закатывали две абсолютно новые дубовые бочки вина. Их ставили в самый дальний угол погреба, чтобы открыть только по определенному поводу. Одна бочка предназначалась исключительно для празднования посвящения сына в казаки, а другая хранилась до его свадьбы и могла быть извлечена на свет не по случаю только при преждевременной гибели того, кому предназначалась.

За долгий срок пребывания в дубовой бочке напиток набирал такую силу, что пенился, как шампанское, и сшибал с ног уже после первого ковша. Чего скрывать, казаки любили выпить. Поэтому, чтобы заветные бочки не были в ходе какой-нибудь попойки заранее опорожнены — а бывали на хуторе и такие случаи — отец обмазал их глиной и закопал на своем участке, чтобы уже не беспокоиться об их сохранности. В 1911 году меня посвятили в казаки.

Земля, на которой жил донской народ, хоть и была государственная, но предоставлялась бесплатно. Пожалуйста — пользуйтесь, живите на ней, но только служите царю-батюшке верой и правдой. А в российской армии в те времена казаков служило много.

Мне же первый раз серьезно воевать пришлось только в конце 1917 года, да еще как воевать. Но начну по порядку. На тот момент я, как получивший четыре класса образования, занимал должность десятника, то есть мог вести в бой десяток кавалеристов. У казаков же как было — если ты хоть чуть-чуть читать и писать умеешь, то ты уже десятник. А если еще пообразованнее, то сотник. А сотник уже вел в бой сотню, которая состояла из десятков. А уж если десять сотен объединяются вместе, тогда это уже целая тысяча. У нас ею командовал Буденный.

Буденный был готов разрубить любого

Никогда не забуду своего первого боя. Тысяча красных казаков против тысячи белых — тоже казаков. Впереди скакал Буденный с растрепанными усами, с шашкой наголо, готовый разрубить любого противника от головы до седла одним взмахом... Таков был он, наш атаман. Для сравнения замечу, что мой самый сокрушительный удар шашкой мог разрубить человека до середины тела.

За Буденным, чуть поодаль, мчались сотники, за ними шли ровной прерывистой линией десятники, среди которых и я. За нами, почти не отставая, неслась пестрой тучей несокрушимая конница рядовых казаков... Остановить ее могла только такая же лава. А ведь еще у нас и у противника были пулеметы — страшный дефицит, но очень эффективный. Одна тачанка у нас, одна — у них. Исход сражения всегда зависел от того, кто первым выкатит на поле боя тяжелый лафет, запряженный тремя конями. В тот раз Буденный, как он это обычно делал, направив лавину казаков навстречу неприятелю, свернул в сторону, предоставив уже сотникам вести тысячу в бой.

Когда показались тачанки, я с содроганием в сердце понял, что белые оказались проворнее, а их кони свежее. Они первыми остановили вороных, развернули пулемет и открыли огонь. А очередь в основном косит тех, кто скачет впереди. С этой точки зрения сотникам и десятникам везет меньше всего. Я это сразу понял и пригнулся к лошадиной шее, прячась за нее. Незащищенными от шальных пуль оставались только руки да ноги, а сам я был полностью прикрыт гривастой шеей и потому уверенно размахивал над головой шашкой, подзадоривая свой десяток, рвущийся в бой.

А вокруг летали пули, неся гибель тем, кого встречали на своем пути. Ухоженные кони то и дело с разбегу "ныряли" на степную землю или, подкошенные на полном скаку, совершали головокружительный кувырок на спину. Или люди, только что полные ярости и огня, вдруг безжизненно повисали в седле с разорванным боком или простреленной головой. Но наши уже тоже разворачивали тачанку, готовые покосить немало вражеских казаков.

Казачья удача: остаться в живых в первом бою

Тут страшная боль пронзила мою правую руку. И едва успел я перехватить шашку, как моя лошадь была убита наповал, и я вместе с трупом кобылы упал под копыта летевшей следом конницы. В бешеном галопе накатилось море всадников, оставляя после себя только раздавленные тела людей. Но я-то не собирался расставаться с жизнью! Пусть я и был ранен, но пока не беспомощен. Я же казак, великолепно знающий конские повадки!

Еще при падении я ловко спрятался под животом кобылы, прекрасно помня, что ни одна лошадь ни за что не наступит на труп другой, а обязательно перепрыгнет. Лишь в этом крылось мое спасение. Из-под навалившегося укрытия мне оставалось только наблюдать, как надо мной проносятся тяжелые тела, взрыхляющие копытами землю вокруг. Еще я видел лица людей, обуянных яростью, заглушавшей страх и инстинкт самосохранения. А меня ждало лечение. Но стоило выздороветь — опять воевать.

И снова, прикрываясь гривастой шеей коня, мчаться в жестоком бою беспощадной войны. А потом с простреленными руками-ногами — обратно в госпиталь. Так повторялось снова и снова. Когда я уже в десятый раз вышел из больницы, Гражданская закончилась. Но я этому радовался недолго.

Ссылка в Комсомольск-на-Амуре

Похоже, сила казачества пугала Владимира Ильича Ленина — этого изверга в человеческом облике, которому понаставили по десятку памятников в каждом крупном городе. А ведь этот самый вождь решил покончить с донским воинством. Особую милость он проявил только непосредственно к Буденному и Ворошилову. Других атаманов, а также всех сотников, расстреляли. Остальных казаков Владимир Ильич отправил в ссылку, не посчитавшись с тем, что именно они воевали за него против когда-то родной царской власти.

По негласному приказу Ленина и Дзержинского донской народ отконвоировали на стройку нового города — Комсомольска-на-Амуре. Пешком через всю Россию до самого Дальнего Востока прошли казаки и принялись за каторжный труд без права выбора и ропота на свалившуюся участь. Среди них был и я.

Пока существовал Советский Союз, прадед Маркел не мог никому рассказать об этом: ни детям, ни внукам, ведь он справедливо опасался расправы за распространение антисоциалистической информации. Ему оставалось только доверить тайну бумаге.

Впрочем, один раз он проговорился. Тогда по телевизору шел патриотический фильм с определенными пропагандистскими идеями, и вдруг на экране показалась стройная колонна рабочих и крестьян, под красными знаменами парадным маршем с песнями шедших строить Комсомольск-на-Амуре.

— Ой, брешут, внучек! — не выдержал Маркел, — Ой, брешут! Я же в этой колонне был!

Действительность шла в разрез с тем, как она преподносилась. Сокрытие фактов, изменение их в угоду идеологии было неоспоримо. Если следовать истине, в фильме должны были показать изнуренных длительным переходом казаков, сопровождаемых вооруженными "пешками коммунистической партии".

Лучший лоцман на Ангаре

Но мое участие в строительстве очень скоро было сведено к осуществлению доставки грузов по воде к будущему красочному городу. Выросшему на Дону и знающему все особенности великой реки, мне не составило труда водить транспорт и по Амуру: лоцман из меня вышел отличный.

Тем временем я женился, появилась на свет дочка Дуняша. А в 1930 году среди спокойных вод бухты Кривой Рог, прямо на корабле, у нас родился сын Вася — потрясающий ребенок. Особенно он отличился в восемь лет, когда чуть не сжег дотла целый пароход. Но то уже было на реке Ангаре. А пока я водил суда на Дальнем Востоке, Дуня всерьез задумалась над тем, чтобы стать врачом. Единственный во всей Сибири медицинский институт находился в городе Иркутске. И мы всей семьей перебрались в Прибайкалье, где я стал лоцманом колесного парохода — последнего на Ангаре. Ведь тогда уже на смену деревянным появились металлические корабли, а те ушли в историю мореходства.

О, не забыть тех дней, когда я ходил на просмоленном колеснике по Байкалу и Ангаре! Широкие лопасти загребали прозрачную воду, и судно под шлейфом черного дыма полным ходом устремлялось вдоль обрывистых берегов.

Тогда я принимал участие в разведке и строительстве одной из веток железной дороги: возил туда геологов, а потом рабочих, провизию для них, рельсы, шпалы, инструмент. Часто приходилось подниматься по порожистым речкам, лавируя среди опасных участков. Впрочем, я, как лучший во всей области лоцман, был единственным, кто мог провести любое судно по сибирским горным рекам. Это знали многие.

Недаром меня вызвали в Москву и подарили карманные часы с цепочкой, на которых было выгравировано: "За исправное содействие в строительстве Кругобайкальской железной дороги, 1937 год".

Даже В.И.Андрулайтис, капитан парохода, часто хвалил меня, приговаривая, что я угадываю рельеф дна рек так же легко, как читаю плакаты.

Продолжение следует

Метки:
baikalpress_id:  33 393