Фронтовой сынок

Владимир Сергеевич Махов оказался неразговорчивым даже по сибирским меркам. А мне хотелось его разговорить, много интересного я слышал о нем: прошел всю войну, был на одном из трудных участков — в армейской разведке.

Когда воюешь, то знаешь, что враг — вот он и ты должен его или взять в плен, или уничтожить. Одним словом, обезвредить. И тут все ясно: впереди враг, рядом — твои товарищи по оружию, которые в трудную минуту придут на помощь. На войне нужно мужество. В военной разведке мужество необходимо вдвойне, потому что тут можешь надеяться только на себя, на свою изобретательность и смекалку. Одним словом, в разведке, когда проникаешь в тыл противника, ты сам себе и охранитель, и спаситель.
И я спросил у Владимира Сергеевича о войне. Шесть десятков лет минуло с тех пор как прогремели последние выстрелы. Много лет. А память жива. Особенно у тех, кто находился в самом пекле. Время, правда, залечило раны — и телесные, и душевные. Но тронь их — и они заноют. Эти раны — как затухающий костер, покрытый пеплом: он сверху холоден, но стоит ветерку дунуть — как обнажаются горящие угли, разбрасывая искры по сторонам. Так и душевные раны ветерана войны: они покрываются пеплом забвения, но стоит ветерку воспоминаний подуть на них — как угольки начинают свежо жечь много пережившую душу.
Вот почему тот, кто варился в этом гигантском котле, глядел смерти в глаза, не может спокойно рассказывать о прожитом и пережитом.
Мой собеседник не стал исключением. Только разговор зашел о войне, как он оживился, начал рассказывать. Да не так, как до этого говорил о своей работе. Теперь передо мной был другой человек.
Он достал с полки альбом со своими фронтовыми снимками, задумался:
— Я уж и не знаю, с чего начать: война-то была жуткая и длинная...
— Начните с самого интересного случая, который более всего памятен, — посоветовал я.
Пока собеседник размышлял, я не торопясь листал альбом. Взгляд остановился на групповом снимке. Это был обычный фронтовой снимок. Но одна деталь привлекла внимание. В группе был снят мальчик, одетый в военную форму. "Ребенок — и солдат, — подумал я, — невероятно!
Заметив мою заинтересованность, хозяин альбома начал рассказывать:
— Это наша разведгруппа сфотографировалась после одной очень трудной операции — охоты за языком. Меня, правда, здесь нет, я был на задании. Словом — это мои фронтовые друзья: в центре, вот этот, с двумя орденами Красного Знамени, — командир разведки Александр Иванович Копытин. А вот этот, рядом с ним...
Я не утерпел — спросил, указывая на мальчика в военной форме:
— Это что за ребенок-боец?
Лицо рассказчика озарилось добрым светом, голос потеплел, как бывает, когда разговор заходит о дорогом человеке:
— Это не мальчик, а боец. Причем настоящий. Спрашиваете, кто он и как оказался в нашем подразделении? Случай этот мне особенно памятен.
Шли ожесточенные бои. Наши войска били фашистов, как говорят, и в хвост и в гриву. Чувствуя скорую гибель, захватчики творили надругательства и зверства над мирными безоружными людьми — над стариками, женщинами и детьми. Дивизия, с упорными боями освобождая Украину, перешла польскую границу. И тут остановились на дневную передышку. Нам было приказано разведать обстановку. Недалеко от польского населенного пункта (сейчас уж и не помню его названия), лишь только мы вышли на открытое безлюдное место, видим — прямо на нас бежит малец и машет руками, чтобы обратили на него внимание. Остановились. Подбежал к нам испачканный землей, оборванный малыш. От бега он тяжело дышал, а сам все силился что-то сказать, показывая в сторону селения, мешая польские и украинские слова:
— Панове! Товажыши! Дужэ прошу! Сгублять людэй! Сгублять усэ сэло! Дужэ прошу, пенова — товарищи!..
И разрыдался.
Общими стараниями удалось немного успокоить мальчика, и он рассказал нам о том, что фашисты загнали всех жителей села в сарай, заперли его и хотят поджечь. Уже и бочку с бензином подвезли для этого дела. Ждут чьей-то команды. А наш рассказчик процарапал ногтями лаз в мягкой, податливой в этом месте почве, вылез и незаметно отполз от страшного места. И тут увидел нас.
Мы посоветовались: что делать? Кто-то из разведчиков выразил робкое сомнение насчет того, что у нас боевое задание и к тому же нам запрещено ввязываться в стычки с противником.
— Вы правы, товарищи! — твердо отчеканивая каждое слово, заявил командир разведгруппы старший лейтенант Копытов, — и ввязываться мы не должны, и боевое у нас задание. Все верно. Но если мы сейчас не поможем этим беззащитным людям — я всю жизнь буду казнить себя.
Благодаря правильному решению командира и стремительности наступательной операции мы захватили фашистов врасплох. И село осталось целым, и люди живы. Кроме того, мы взяли в плен и привезли в штаб в качестве языка немецкого офицера-эсэсовца.
На всю жизнь памятным для разведчиков оказался этот день. В нашей роте появился самый молодой солдат — Володя, у которого все родные погибли. Мы все без исключения называли его сынком, фронтовым сынком. За годы жестокой войны сердца наших бойцов устали. Но не ожесточились. Появление Володи в нашей роте в некотором роде смягчило боль от вынужденной разлуки с родными.
Старший лейтенант Копытин, заметив чрезмерное внимание к новому бойцу, категорически запретил относиться к нему как к игрушке.
— Он полноправный боец, — заявил командир, — и отношение к нему должно быть соответствующим. А если еще замечу сюсюканье, отправлю Володю в детдом, так и знайте! — пригрозил он.
Когда мы стали записывать мальчика, он твердил одно и то же:
— Звать мэнэ Володя.
На вопрос, как фамилия, он отвечал:
— Я забув. Мою маму повисылы нимцы, и я забув. Як вспомню, скажу.
И был он занесен в список отдельной разведроты под фамилией Копытин, по настоянию нашего командира. Ведь без фамилии нельзя вносить в списки.
Оказался он находчивым, способным и смекалистым парнишкой. Когда мы вели бои бок о бок с пехотой, он подвозил нам патроны на передовую, носил донесения в штаб, не одну ночь шагал вместе с нами, когда его сверстники крепко спали. И мы никогда не слышали, чтобы он хныкал.
Вспоминается случай. Накануне нового 1945 года наша дивизия вошла в крепость Зегже, что под Варшавой. Слегка подмораживало. Шел пухлый снег. Последние дни у нас было много работы. От усталости бойцы валились с ног. Казалось, вот сейчас упаду и усну мертвецким сном. И все же мы договорились все вместе встретить Новый год: поспим немного и в двенадцать часов сядем за стол. А его нужно было еще накрыть. Поэтому у старшины Чапия было много хлопот. Но он охотно взялся за это, в общем-то, нелегкое дело.
Нужно было позаботиться и об охране. Мы все были донельзя измотаны рейдами в тыл врага. И только один человек был сравнительно бодр, тaк как в последние дин отлеживался в полевом лазарете с пустяковой, по временам войны, царапиной.
Поэтому последовала команда:
— Ефрейтор Лагутин, готовьтесь на дежурство!
— Есть готовиться на дежурство! — отрапортовал ефрейтор.
Старшина оглядел лежавших вповалку бойцов и с сожалением произнес вслух:
— Кого же тебе дать в помощники? Люди очень устали...
— Разрешить мэни, товарыш старшина, — раздался голос воспитанника роты, — а то всэ визля кухни. Да и не усталий я нискилечки. Ну разрешить... — не по-уставному упрашивал молодой боец.
— Ладно, — тоже не по-военному согласился старшина, — Назначаю тебя в помощь ефрейтору Лагутину. На дежурство заступить немедленно!
Ровно в 22 часа вооруженный автоматом и двумя гранатами, гордый доверием Володя, немножко важничая и играя в солидность, заступил на вахту.
Сыпал снег. Володя завороженно смотрел, как легкие пушинки на крохотных парашютиках медленно опускались на землю, на шинель, на автомат. Но тут маленький боец вспомнил о своем ответственном боевом задании, встряхнулся и стал внимательно вглядываться через снежную кисею, степь, тщательно застланную слепящим белым покрывалом.
— Володя, — окликнул ефрейтор Лагутин, — у тебя глаза зорче, следи за лесом. А то кое-кто вздумает испортить нам новогоднюю ночь, попытается вылазку сделать оттуда.
И Володя сверлил глазами лесок, изгибом подходивший к крепости. Глаза у мальца были заняты, а вот голова свободна. И рождались в ней по-детски наивные картины, одна фантастичнее другой, примерно такие: вот он один, а на него наступает взвод фашистов — и он стреляет из автомата, стреляет яростно, вкладывая в автоматную очередь всю ненависть к палачам и убийцам. Когда передние ряды уже уничтожены, а лента кончилась, он хватает гранату и одну за другой бросает в маячащие жалкие фигурки.
Но что это? "А может, показалось?" — мелькнуло в голове. И Володя отбросил фантазии, весь напрягся. На просеке вновь, уже более отчетливо, показались призраки в белых халатах. Они осторожно двигались прямо на него. Ему стало страшно и холодно. Маленький часовой от страха чуть не крикнул, но тут же взял себя в руки. "Позвать надо ефрейтора Лагутина", — мелькнуло в голове. И тут же он одернул себя: "Ведь если я крикну — то выдам фашистам и себя, и старшого". Когда лазутчики были рядом, Володя вскинул автомат и дал длинную очередь по призракам в белых халатах.
У разведчиков, несмотря на огромную усталость, сон ураганом сдуло. Мигом выскочили из крепости и побежали в сторону выстрелов, а Володя, до смерти перепуганный появлением фашистов и своими непредвиденными выстрелами, стоял и, заикаясь, показывал в сторону ласа. В нескольких десятках метров от крепости разведчики обнаружили свежие следы. И вскоре — еще одно "вещественное" доказательство: на просеке подняли немецкий автомат, а чуть подальше обнаружили труп немецкого солдата, прошитый Володиной автоматной очередью.
— За этот боевой поступок был награжден наш фронтовой сын и боевой товарищ боевой государственной наградой — медалью "За боевые заслуги", — с отеческой гордостью и еле заметной грустью сказал Владимир Сергеевич. — Очень жаль, что после расформирования нашей разведроты в июне 1945 года след Володи затерялся.

Метки:
baikalpress_id:  2 757