Жизнь Аграфены Партиной

Краткая история рода Елесиных — Партиных

Я, Аграфена Ефимовна Партина, девичья фамилия Елесина, родилась 5 марта 1923 года в селе Нукуты Аларского района Иркутской области в семье крестьян. Отец Елесин Ефим Иванович, мать Елесина Федора Яковлевна, в девичестве Тетерина. Детей было 12. Из них осталось 7 живых: два брата — Николай (1914 г.) и Филипп (1928 г.), пять сестер — Анна (1912 г.), Вера (1928 г.), Надежда (1935 г.), Екатерина (1920 г.) и я, Аграфена, (1923 г.). Кроме этого, мать воспитывала свою сестру Варвару (1912 г.) и брата Николая (1914 г.), которые, как и она, остались без родителей.
Белые — богатые, красные — беднота
До колхозов семья Елесиных занималась сельским хозяйством. В то время были белые и красные. К белым относились богатые люди, к красным — беднота. Между собой в деревнях были драки и разделения на этой почве. Брат нашей матери Михаил служил на Красном флоте. Был женат, жена ждала ребенка. Михаила отпустили в отпуск на несколько дней в связи с ожидавшимся рождением ребенка. Об этом узнали белые. Приехали и поговорили с Михаилом, дав ему сроку неделю, чтобы он перешел на их сторону.
Вернулись через неделю и спросили бабушку: "Где Михаил?". Михаил с женой и маленьким ребенком тем временем спали в амбаре. Бабушка ответила, что он уже уехал. Они сказали: "Не ври, старая!" и ударили бабушку по голове прикладом, отчего она скончалась на месте. Дед Яков сидел в это время за столом, прикрыв лоб рукой. Белые выстрелили ему в голову, но попали в руку. Дед упал под стол и притворился мертвым. Это его и спасло. На всю оставшуюся жизнь он остался инвалидом.
Белые расстреляли Михаила и его жену, а рожденного ребеночка принесли и бросили вместе с другими детьми — Николаем и Варварой — на русскую печку, в голбчик, где раньше в крестьянском доме спали ребятишки. Младенец вскоре умер, а Николая и Варвару взяла на воспитание Федора — мать моя.
В колхоз шли одни лентяи
Мать, сын Николай, дочь Анна, Николай и Варвара — сироты летом нанимались к бурятам. Жали серпом хлеб, косой косили сено. За это получали животных: корову, овцу. Таким образом стали середняками, так как за несколько лет появились три коровы и три лошади. У отца, Ефима Ивановича, было в это время свое производство: он гнал деготь и выжигал известь. В этом ему помогала вся семья: драли бересту, возили камни, закладывали в печки. Потом на лошади известь возили по деревням, я, Аграфена, (5—6 лет), ездила с отцом и кричала: "Покупайте известку!"
Далее началась советская власть, стали организовывать колхозы. Нашу семью отнесли к середнякам. Если бы у нас была сенокосилка, нас бы посчитали кулаками. Стали принуждать к вступлению в колхоз, велели сдать туда лошадей и коров. Отец был категорически против, так как в колхозе в основном были лентяи, у которых в хозяйстве ничего не было. Отец завербовался на Камчатку на три года на работы и уехал. Мать все равно принудили войти в колхоз и забрали все хозяйство.
Вся семья работала в колхозе. На трудодни почти ничего не получали, раздавали продукты всем поровну, независимо от трудового вклада — 5 кг муки. Народ голодал: собирали колоски, гнилую картошку, грибы, ягоды, кислицу, полевой чеснок, ловили рыбу ситами. Только за счет этого и не умерли с голоду. Ели лебеду и крапиву и все, что росло в лесу. Кто не сидел дома, а все это собирал, те спаслись. А другие умерли с голоду.
Грибов было много, собирали в основном рыжики, грузди, маслята и обабки. Бывало, сходишь в лес, наберешь полные корзины, а на следующий день в лесу опять полно грибов. Принесешь их домой, а мать просит: "Ребятишки, ну сходите еще за грибами!" Покушаем и бежим опять в лес. А мать только успевала их перемывать, солили бочками, потом всю зиму и ели, и пироги пекли, и с картошкой жарили, в общем, все уходило за зиму.
Была сплошная неграмотность. Отец с матерью не умели даже расписаться. Пенсии никакой не было — отец с матерью работали до последних своих дней.
Груня гонит лошадей
В 1929—1930 гг. вернулся отец, забрал нас из колхоза и перевез в другую деревню. Там поднял целину (степь), где стали сеять хлеб, садить картошку, огород по 15 соток. Отец продолжал гнать деготь и изготавливать известь. Но нас задавили налогами, семья голодала. За неуплату налогов отцу дали исправительно-трудовые работы в шахте на добыче угля.
Поля обрабатывали всей семьей. Мать даже родила в поле девочку Устинью, которая вскоре умерла. Отец пахал сохой на лошади. Мне было лет 6—7. После вспашки нужно было боронить. На лошадь садили гонять ее и боронить маленького ребенка, чтобы лошадь не уставала. Потом возили сено, пололи все, и маленькие, и большие, осот без всяких рукавиц. Сорняков была уйма. Вечером приезжали домой. У каждого были свои обязанности: кто убирал в стайках, за скотом, кто пилил дрова, набирал в подполье картошку, чистил и варил, таскал дрова, топил печку и т.д.
В огороде нужно было поливать. Воду носили с ручья на коромыслах около 500 м. Выращивали огурцы, морковь, горох, капусту, картошку, зелень и табак для отца, который курил трубку.
Встреча с волками
Школа в Макаровской деревне, где жила наша семья, была из трех классов. После 3-го ходили за 15 км в деревню Большая Ерма, где была десятилетка, там я училась до 7-го класса. Нас пускали там на квартиру по 5—6 человек такие же бедняки, как и мы. Приходили в понедельник, а уходили домой в субботу. Давали одну лошадь, которая везла наши продукты, а мы шли за ней пешком. В основном в школу шли ночью, часов с двух ночи, так как хотелось подольше побыть дома. Однажды на нас выскочило 3 волка, они страшно завыли, а мы заорали от страха, побежали к стогу сена и подожгли его. Увидев огонь, волки ушли. Мы дожгли этот стог и быстро побежали к школе. Наутро сидели на уроках уставшие и заспанные.
После 7-го класса я переехала в Нукуты, так как за восьмой класс нужно было платить. Год работала в Нукутском нарсуде секретарем судебного заседания. Вела протоколы заседаний. В это время жила с родителями. После этого, накопив денег и купив отцу костюм и еще кое-что, я продолжала учебу, пока не началась война.
О войне услышали рано утром 22 июня 1941 года на выпускном вечере, точнее после него. Брата Николая забрали в этот же день в военкомат и далее на фронт. У него осталось трое маленьких детей: Рите — 3 года, Клаве — 2 года, Коле — 1 год. Рая родилась после войны.
Война рассудила по-своему
В 1941 году я работала в Нукутской милиции секретарем-машинисткой. Нас, трех девушек, подключали дежурить с милиционерами, выдали наганы, которые были всегда при нас. В школе я научилась стрелять из малокалиберной винтовки, оказывать первую помощь, сдавала нормы ГТО ("Готов к труду и обороне") по стрельбе, физкультуре, обращению с противогазами (нормы ПВХО — противохимической обороны). Один раз присутствовала при операции над человеком. В школе каждое лето посылали на общественные работы: ремонт школы, работа в поле и т.д.
Запомнилась самодеятельность. Готовили пьесы, концерты, я играла на гитаре и балалайке. Выступали в трио: мандолина, гитара и балалайка. С 7-го класса ходили на танцы в школе. Концерты показывали по соседним деревням, доходя туда зимой на лыжах. Однажды был сильный мороз, градусов 40. По дороге домой мы сильно обморозились. Кто растер руки снегом, у того отошло. Костя Тарбеев пришел домой и засунул отмороженные пальцы в горячую воду, это было ошибкой. Пальцы у него отгнили (засохли и стали черными).
С 7-го класса я дружила с парнем из нашего класса Николаем Матвеевым. До начала войны мы были с ним неразлучны, всегда были вместе. Это была дружба чисто детская. У Николая был друг Павел Красногиров. Мы его для шутки переодевали в девочку, он очень голосисто пел, а мы ухохатывались. У него не было матери, он делал все сам, и женскую работу тоже, пек лепешки. Мы дружили все втроем. Когда началась война, мы дали клятву: "Что бы с нами ни случилось, мы должны найти друг друга". И расписались кровью. Мне прокололи палец ножичком, и я расписалась. Мы положили ее в коробочку и закопали в завалинку в доме, где жил Павел. После войны этот дом купила моя старшая сестра Анна и нашла эту коробочку с клятвой и хранила ее. После смерти моего мужа Константина Григорьевича они мне рассказали об этом.
Ребят, Николая и Павла, направили в Омское училище, где они выучились на командиров противотанковых орудий и в звании лейтенантов были отправлены на фронт под Москву (Люберцы). Николай был трижды ранен, после госпиталя возвращался на передовую. И в 1943 году в марте месяце был убит под Москвой на Люберецкой железной дороге. Так нам встретиться не пришлось. О Павле я больше ничего не слышала. С Николаем мы переписывались до самой его смерти. Я ему писала и долго не получала ответа. Потом пришло от него письмо из госпиталя. Он писал, что ему принесли полмешка моих писем. Еще писал, что очень изранен, что если бы мы с ним встретились, то я бы его не узнала. Писал о том, что очень любит меня. И я бы его дождалась любого, если бы его не убили. Но война рассудила по-своему.
В армию с третьей попытки
В 1942 году в армию стали брать добровольно и девушек. Тогда мы, несколько девчонок, прошли медкомиссию, но нас не взяли, второй раз — не взяли, а в третий — взяли. Призвал нас Аларский военкомат 20 июля 1942 года, и я служила по 13 сентября 1945 года.
Девушек со всей области собрали в Иркутске-2. Погрузили в эшелон с телячьими вагонами (товарный) и повезли во Владивосток. Ехали примерно 5 дней. На больших станциях были остановки, где раздавали продукты и горячую пищу.
Во флотском экипаже во Владивостоке мы месяц проходили карантин. Там еще раз нас проверили на медкомиссии, всех подстригли очень коротко, переодели в военную форму, выдали обувь: ботинки, у кого был 35-й размер, достались 41-го. У нас была маленькая девушка Валя Фельдман, у нее был 35-й размер, а ей выдали 42-й. При построении она вышла из строя и показала командиру свою обувь. Он приказал срочно перешить ей по размеру.
В карантине учили строевой подготовке, читали лекции. Потом распределяли: приезжали командиры из разных частей и забирали себе людей. Нас, шестерых девушек, направили в бухту Татуши на берегу Японского моря. Там в течение года мы изучали азбуку Морзе, учились работать на ключе (телеграф) и проводили учебу по уставу. Поблажек никому не было. Дежурили кто на телефоне, кто на рации. Через год эту часть отправили на фронт, а нас в бухту Тетюха на Японском море. Там нас продолжали обучать — и стрелять, и штыковому бою, и по-пластунски ползать. Мы рыли окопы, строили землянки. Стреляли из автомата, винтовки, пистолета и даже из пулемета.
Подъем в 6.00, зарядка, умывание, завтрак, занятия: строевая подготовка, стрельбище, поход в полном боевом снаряжении, которое включало в себя автомат, противогаз, патронташ, радиоупаковку (рацию), в вещмешке — котелок, ложка, полотенце, общим весом более 25 кг.
Были занятия по специальности. Я, радистка, работала на ключе с азбукой Морзе и на микрофоне. Тот, кто работал на микрофоне, должен был знать голоса всех командиров. Я даже через 30 лет узнала голос своего командира, который мне позвонил по телефону.
Без фруктов и конфет
В начале службы было очень плохое питание. Мы все заболели расстройством желудка, а потом и куриной слепотой, то есть в сумерках уже ничего не видели.
Для борьбы с авитаминозом запаривали хвою в больших бочках. При входе в столовую всем давали обязательно выпить этот отвар. На вкус он был очень горький. Отказаться было нельзя, это приказ.
В бухте Тетюха я прослужила год. Часть отправили на фронт, кроме девчонок. Нас перевели в бухту Ольгу. Здесь уже было 63 девушки — взвод связи, повара, санинструкторы, пекари. Каждый занимался по своей специальности. Также проходили занятия по уставу — как девчонкам нам никаких поблажек не делали. Что делали ребята, то и мы. В этой части питание стало лучше, так как много продуктов поступало из Америки: колбаса в банках, фасоль, овсянка, перловая крупа, хлеб.
Курящим выдавали махорку, кто не курил, получал 200 г сахара кускового на месяц. Этот кусок мы съедали за одну ночь. Больше сладкого мы ничего не видели, ни конфет, ни фруктов.

Продолжение следует

Метки:
baikalpress_id:  32 840